Иван Сергеевич Шмелёв    Волчий перекат




Скачать 312.03 Kb.
НазваниеИван Сергеевич Шмелёв    Волчий перекат
страница1/4
Дата публикации07.07.2013
Размер312.03 Kb.
ТипДокументы
vbibl.ru > Астрономия > Документы
  1   2   3   4

Иван Сергеевич Шмелёв
   Волчий перекат

I


   Оставался последний концерт – в северном городе.
   Можно было ехать по железной дороге, но певица выбрала пароход. Баритон убеждал, что в конце августа ехать по реке вовсе не интересно, может измениться погода, что они, наконец, рискуют. Говорил о туманах, о возможности застрять на мели. Но певица настаивала. Она не бывала в этих пустынных краях, где в тихих селениях дремлют старенькие церквушки, где по погостам – там есть такие погосты – притаилась сиротливая жизнь. Наконец, хотела отдохнуть на воде, где всегда чувствуешь себя хорошо.
   Их импресарио – он же и пианист – поехал вперед – налаживать дело, а баритону пришлось уступить.
   Пока они сядут на небольшой пароход, а с половины дороги – там вода позволяет – поедут на самоновейшем, большом и роскошном, со всеми удобствами. Общество может гордиться своими «американцами», и пусть не подумают, что полный комфорт можно получить только на Волге.
   Так сказал им пароходный агент.
   – На этом пароходе ехал министр!
   Агент знал, с кем имеет дело, и галантно добавил:
   – Вы делаете нам честь.
   Их провожали овациями. Баритон прижимал руку и посылал поцелуи, певица разоряла поднесенный букет, гимназисты ловили ее пальцы и щекотали губами. Все это очень мешало крючникам, спешившим с догрузкой. Катились скрипучие бочки с сахаром, синие – с керосином, неслись на плечах дробным шажком, как маленькие дома, громоздкие ящики, пугали щебечущую толпу придушенные оберегающие голоса:
   – Пу-скай… дорогу!…
   Когда пароход отвалил, певица сказала устало:
   – Надоели.
   – В ушах как кузнечики… – добавил с кислым лицом баритон.
   Походили по палубе, провожаемые косящими взглядами двух крепышей – штурвальных, в угрюмой сосредоточенности вертевших туда и сюда колесо. Приглядывались, кто едет. Публики не было. На затрубной части, под дымом, посиживали простые люди.
   – Кажется, мы одни… – сказал баритон. – Да тут всегда так.
   – Я рада, – сказала певица. – Какая милая простота!
   Хорошо и покойно было вокруг. Плыли берега, слоистые от опадавшей за лето воды, в лознячке, уже потерявшие куличков-свистунов, полетевших к югу. Крестами стояли на высоких мысках полосатые мачты с отдыхающими воронами. Еловые гривки падали в пустые луга. Широко сидели по взгорьям деревни. Лениво кружили крестами одинокие ветряки.
   – Родное, милое… – мечтательно говорила певица. – Какой воздух!
   – Но сыровато, – сказал баритон, поглаживая горло. – Не лучше ли из салона?
   В салоне первого класса сидел в уголке батюшка в фиолетовой рясе, с падающими на стол волосами, и вычерпывал из тарелки, шумно похлебывая. Они просмотрели карту и заказали обед.
   – Вряд ли найдется порядочное вино… – сказал баритон, морщась.
   – Какое-с! – отозвался батюшка, выплевывая в тарелку. – У них и лимонад-то с фальсификацией. Налимью уху вон ставят сорок копеек, а что подали – одни хвостики!
   Баритон повел бровью, а певица отвернулась к окну и беззвучно смеялась.
   Плыли рыбьи заколы, синие дымки костерков у шалашиков, золотистые водопадики текущих с откоса полешков. Пестрыми лоскутками попрыгивала детвора, звонкая, как стекло.

     Капитан, капи-тан! Наши день-ги украл!…

   – Ти-та-та… ти-та-та… – повторила певица, попросила дать ей стекла с большого стола и стала вызванивать на лафитничках.
   – Очень похоже-с, – сказал, улыбаясь, батюшка. – Точная копия!
   До вечера смотрели они из салона. Берега стало заливать вечерним солнцем. Золотистыми пятнами глядели в лесных углах новые сторожевые избы, пылали их пузырчатые оконца. Баканы зажигали огни, а сумерки все не уходили.
   К ночи опять вышли на палубу. Штурвальные все ворочали колесо, вглядываясь в мутнеющую даль. Синие костерки стали красными. Берега повторяли сонное пошлепыванье колес.
   – Мы едем в пустоте, – грустно сказала певица. – Какая бедная жизнь.
   – Не скажите, сударыня, – отозвался батюшка за спиной. – Тут бо-гато живут. Одного сена накашивают…
   – Это какая звезда?

   – Вечерняя… А, право, сыро. «Звезда вечерняя моя-а…» Голос потонул в реве гудка. Штурвальный посмотрел на погружающуюся звезду: снизу затягивало ее свинцовой тучей.

   В салоне батюшка объявил, что едет, собственно, по второму классу, – цены доро-гие! – а сюда заходит посидеть в обстановке. Рассказал, что живет на Старом погосте, что житье у них тихое, много гриба и голубики, отвозил детей в семинарию, а теперь едет восвояси, до будущего года.
   – А уж волков у на-ас!… Как в городе фонарей – столько у нас волков!
   Это их насмешило. Баритон хохотал степенно, потряхивая рыхлыми сизыми щеками и намекающими у глаз мешочками. Певица смеялась нервно, прячась в боа, точно ей было холодно. Смеялся и батюшка, довольный, что так понравилось про волков. Потом рассказал, что у матушки тоже большие способности к музыке и голос звонкий, но только не довелось подучиться: не было фортопьян. И опять смеялись.
   – Да-с. У вас там музыкальные представления по ночам, и у нас музыка: у-у-у! – представил он вой волков.
   Уходя, батюшка сказал:
   – В седьмом часу, поутру, и погост мой. Позвольте с вами распроститься и пожелать доброго здоровья. Приятно время провели.
   И когда вышел, певица долго смеялась…
   – Приятно… приятно провели… ха-ха-ха…
   – Вы нервничаете, дорогая… – сказал баритон. Утром они пересели в каком-то растрепанном поселке на большой белый пароход, который носил славное имя – «Чайковский».
   – Как это приятно, – показала певица на золотые буквы по белому. – Леса, глушь, и вот… Это символ.
   – Тут и читать-то не умеют!
   Это был действительно прекрасный пароход, недавно спущенный, на котором ехал министр. Было приятно видеть большой светлый салон, в красном дереве, бронзе и коже, свежие скатерти, разноцветный хрусталь, розовые шапки гортензий над серебром, зеркальные, во всю стену, окна, мягкие диваны и пианино. От него еще пахло лачком и слабым камфорным духом.
   – Как мило… даже цветы!
   С палубы смотрели они на поселок.
   Было пасмурно. Красные ящики товарных вагонов, там и сям разбросанные стройки без крыш – говорило, что это только-только устраивающийся городок. Гулко скатывали бревна где-то, громыхало железо. Толклись крючники, мужики с кнутьями, бабы с пирогами, молодцы с желтыми аршинчиками в кармашках, с пачками накладных; степенный, рыжебородый, с намасленными волосами, с картинкой храма на широкой груди, собирающий на недостроенную церковь, – и ни одного отдыхающего лица. Три слепца, ухватившись за кафтаны, стояли у края пристани, подняв пустые глаза в серое небо, и причитали. Мальчик-поводырь, перекосив лицо, жестоко скреб в голове. Щелкал на ветру флаг.

     А и кто нас бу-дет поити-кормити,
     От темнаи ночи укрывати!…

   – Будни… – показала на все певица.
   И опять все тянулись изрытые берега, замутившиеся, в белых гребешках, воды, захмурившиеся леса. На одной пристани, где ничего не было, кроме сарая и леса за ним, выгрузили пианино. Его выкатили пароходные молодцы и поставили к горке мешков. Мужик в полушубке потыкал кнутом в доски.
   – Стекла, што ль?
   – Кто-то живет здесь, любит искусство… – мечтательно сказала певица.
   Вспомнила батюшку, и забитое в доски пианино показалось ей жалким и лишним здесь.
   За завтраком она сказала задумчиво на какие-то свои мысли:
   – Ну да… Но вот… в деревне у нас, в усадьбе, я пела… К нам столько народу приходило, заборы ломали. Приходили после работы, из другой деревни…
   Занятый паровой семгой, баритон посмотрел вопросительно.
   – Девушки приносили мне васильки. А парни… которые бьют окна в кабаках и дерутся ножами, принесли раз венок из хвои и… соловья! Соловья я выпустила, а венок храню…
   – Что же вы хотите этим сказать?
   – Ничего я не хочу сказать! – сказала она капризно. – Вот налейте вина.
   После завтрака они гуляли по палубе, кутаясь в пледы. В первом классе опять не было пассажиров. В зальце второго посиживали за графинчиком два картузника, чокались и тыкали пальцами. Десятки голов совались через борта внизу, когда пароход принимал с лодки таких же. А на берегу и жилья не было.
   – Откуда они появляются? – спрашивала певица, вглядываясь в глинистые лесистые берега.
   А они нет-нет да и появлялись – то бородатые, то румяные и безусые, то сумрачные – бабьи, то веселые – девичьи лица. Выходили из каких-то лесных своих деревень. Куда-то, зачем-то ехали. Иногда съезжали на такие же пустынные берега.
   Кто-то радостно крикнул:
   – Эна, журавли-и!
   Певица долго глядела в серое небо. Ползли тяжелые облака – вот-вот начнет сеять дождем, – а под ними две веревочки уголком, темнеющие узелками. Да, журавли… Три серых креста стояли на берегу.
   – Что это значит… кресты? – спросила певица у капитана, с грубым бурым лицом, к которому совсем не шла маленькая фуражка.
   – Кресты… – повторил он раздумчиво. – У нас тут много крестов. Погибшие которые… по разным случаям…
   И, разглядев, какое у ней красивое, нежное лицо и какие славные мечтательные глаза, мягко добавил:
   – Скучные наши места, сударыня!
   Он был из лоцманов и из всех вежливостей знал разве только одно это слово – сударыня. И, ответив на два – на три вопроса, поднял фуражку и четко кинул на благодарность:
   – Мое почтенье.
   Чернели вороны на песках. В пролесках кружили грачи. На буром жнивье увидали точно лоскутное одеяло – бабью толпу, провожающую бедную позолоту хоругвей: какой-то праздник. Из песчано-глинистых берегов глядели древние валуны, точно орехи в шафранном тесте. Хохлилось и супилось все в мелком дожде. Гасла даль.
   В салоне певица подняла крышку пианино, взяла несколько грустных аккордов, посмотрела в окно и захлопнула.
   – Какая тоска!
   Кричал пароход, из мути наплывал встречный, тащил мокрую баржу с дровами, с выглядывающей из-под грязной рогожи головой.
   – Второй день мы едем, – говорила певица, смотря на замутившиеся в дожде берега, – кажется, целое государство проехали… и только представить всю нашу Россию!…
   – Дистанция огромного размера!
   – Всматриваюсь я, думаю… Чем живут эти все здесь… Что у них хоть немножко яркого в жизни? Куда-то идут, бегут, везут, валят бревна… точно переезжают все и никак не могут устроиться…
   Баритон ходил по салону, засунув руки в карманы, и, раздумывая о чем-то своем, посвистывал. Певица сидела с ногами на диване, кутаясь в мех. Позванивали хрустали на столе, и розовые шапки гортензий мерно дрожали в работе машины.
   – «Мы едем… поздно… меркнет день…» Дальше? Это Тютчева, кажется…
   – Может, и Тютчева-чева, а может, и Пушкина-кина… – в такт шагам отозвался баритон. – Не помню, как дальше. Ехали бы мы в купе с вами…
   – Оставьте. Да… Кругом леса, неуют… кому-то выгрузили пианино… Кому нужно здесь пианино!
   – Какой-нибудь попадье. Будет попадья играть, а поп будет танцевать… а волки – выть…
   – Живешь в городе, не замечаешь… Петербург, Москва, культура, яркая жизнь… А отсюда… все они какие-то пылинки, светлые точечки… – она вся запряталась в мех, и только большие глаза ее грустно глядели в окно в передней стене, по которому брызгал дождь, – во всем этом. Вся Россия – огромная, серая, а мы в ней… будто какой-то малюсенький придаток… как то пианино у леса.
   – Зачем так мрачно! – с чувством сказал баритон, проглядывая обеденную карту. – Гм… йоганисберг имеется… Позволяете?
   – А, все равно! Вся жизнь, эта вот и везде, идет каким-то своим серым путем, куда-то идет, идет… а мы только скользим, скользим… и мне кажется иногда, что она кем-то обижена… Будни, будни…
   – Смотрите, как огни зажигают, – кивнул на окно баритон.
   Начинали загораться огни баканов – красные, белые. Из окна салона было видно, как в прыгающей на волнах лодочке возился человек около белого колпачка. Они проводили его, следя, как вспыхивало и гасло. И чем дальше шел пароход – больше было огней на воде и черноты в небе. Барометр упал, предсказывая бурю. Да она уже и начинала шуметь порывами. Стоял в мути нарастающий шорох. То леса шумели, невидные. То волны накатывали в берега.
   – Какой ветер!
   К ночи стало тревожней. Чаще вскрикивал пароход, чуть пошлепывал в черноте, нащупывая дорогу. Чаще подавал с носа осипший голос:
   – Во-симь!… де-вить!!.
   Они сидели у переднего окна, к носу, и в скупом свете лампочки с передовой мачты видели чью-то копошащуюся мокрую кожаную спину.
   – Под таба-ак! – веселый кричал голос. – Не маячи-ит!!
   – Не мая-чит!! – выше перекидывал другой, мальчишеский, наверху где-то передавал штурвалу. Радостно вскрикивал пароход – так! так! – колокол бил отбой, и кожаная спина проваливалась.
   Часов около одиннадцати, когда они ужинали, пароход заскребся и стал.
   – Сели-таки! – воскликнул баритон и постучал ножичком. – Сели? – спросил он служившего им седенького официанта.
   Тот навострил ухо, поглядывая к окну, точно мог там что-нибудь разглядеть, и сказал почтительно-вдумчиво:
   – Хитрое место подошло-с. А должны бы сойтить-с… Пароход подрожал на месте, еще немного поскребся и сплыл.
   – Сошел-с. Ежели Господь даст, минем его…
   – Что такое… хитрое место?
   – Есть тут такое у нас, Большие Щуры-с называется. Очень лукавое для пароходов-с.
   Они подошли к окну. Плес был, должно быть, очень широкий: красные и белые огни раскинулись здесь широкой путаной сетью. Зыбились на волне. Пароход отходил назад, кружил около одного огонька, а мокрая спина на носу подавала и подавала:
   – Четыре с полви-най… четыри-и!!
   – Вон, уж четыре-с – шепотком докладывал официант, навастривая ухо на голос. – Каторга очень, то ямка, то перекатец, то самая заманиха-с…
   – Неужели сядем! – тревожно спрашивала певица. – Смотрите, что это… огонь прыгает?!.
   Близко ли, далеко ли, обманывая в черноте, метался желтенький огонек. Ухнуло ветром и понесло с воем по палубе. Качнуло пароход.
   – Может, пассажир просится… – с сомнением в голосе сказал официант, осторожно заглядывая с бочка. – Только тут место пустынное-с… ни пристаньки, ничего. Маяшник в шалашике живет только.
   Ближе метнулся огонек и пропал. Тревожно застучали по палубе, пробежали в кожаных куртках. И вот заревел вверху рупор:
   – Ходи в корму-у!
   – Пассажира принимаем, – сказал официант. – А на воде-то теперь… самый-то волнобой, ночь-с…
   В полосе бокового огня катили крутые волны, тускло ломая гребни.
   – Смотрите… человек! в лодке стоит! – воскликнула певица.
   В полосе пароходного света, в поблескивающей сетке косого дождя, они увидали ныряющую в волнах черную лодку, одного, пригнувшегося на веслах, и другого, высокого, под плащом. Он стоял лицом к пароходу, вытянув руку, точно что-то ловил. Увидали метнувпгуюся веревку-и лодка выпрыгнула из полосы света.
   – Прикажете семгу подавать-с?… – спросил официант. Они продолжали ужин. Пароход, должно быть, миновал «хитрое место» – шел ровно.
   И только поставил перед ними официант длинное блюдо под мельхиоровой крышечкой и отошел неслышно к сторонке, закинув мастерски салфетку под левый локоть, – в коридоре салона послышалось топотанье: вытирали ноги. Сейчас же стали приближаться тяжелые, осторожные шаги, и в салон вошел высокий плечистый мужчина в тужурке и сапогах, – должно быть, только что принятый пассажир. Мельком оглянул ужинавших, щурясь от яркого освещения, как будто замялся, куда бы сесть, и направился в уголок, к столику, стараясь не зашуметь. Сел на диванчик и перевел дух.
   – Егор Иваныч, доброго здоровьица! – ласково сказал, кланяясь, седенький официант. – Погодку-то какую выбрали. Ну и рыскун вы!
   – Да, брат, закрутило. Дай-ка мне, братик… – он покосился на ужинавших, – гм… да горяченького чего, ветчинки… Плохо на берегу.
   – Очень дождик-с. Зато все каютки свободны, не как летом.
   – Каюты мне не потребуется. Слезать скоро, на Волчьем перекате. Я там говорил капитану, а ты все-таки накажи вахтенным… как бы не проскочить.
   – Чего ж ночью-то вам на перекате?…
   – Надо. Маячник там утонул. Баритон постучал ножичком.
   – Давайте, что там… Да подогрейте вино. Певица глядела на пассажира: кто он? инженер?



  1   2   3   4

Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

Иван Сергеевич Шмелёв    Волчий перекат iconТургенев Иван Сергеевич § Фауст

Иван Сергеевич Шмелёв    Волчий перекат icon25 ноября историческая дата для жителей г. Радужный: 90 лет назад...
Радужный: 90 лет назад в этот день родился Иван Сергеевич Косьминов человек, посвятивший свою жизнь созданию уникального научно-технического...

Иван Сергеевич Шмелёв    Волчий перекат iconТрио волга и Сергей Шмелёв Бытовые требования
«Трио волга и Сергей Шмелёв» гастролирует в составе 5-и человек (список и паспортные данные прилагаются)

Иван Сергеевич Шмелёв    Волчий перекат iconТургенев Иван Сергеевич § Дворянское гнездо
Весенний, светлый день клонился к вечеру; небольшие розовые тучки стояли высоко в ясном небе и, казалось, не плыли мимо, а уходили...

Иван Сергеевич Шмелёв    Волчий перекат iconАлександр Сергеевич Пушкин Руслан и Людмила «Александр Сергеевич...
Хочешь примерить шапку-невидимку или встретиться с настоящей колдуньей, а победить Чародея сможешь? Тогда нам пора в сказку, которую...

Иван Сергеевич Шмелёв    Волчий перекат iconРасчетное задание по предмету Экономическая теория. Микроэкономика....
При росте количества выпуска, предельный доход уменьшается. Это связано с тем, что для несовершенного конкурента цена на каждую дополнительную...

Иван Сергеевич Шмелёв    Волчий перекат iconИван Сергеевич Тургенев Ася
Мне тогда и в голову не приходило, что человек не растение и процветать ему долго нельзя. Молодость ест пряники золоченые, да и думает,...

Иван Сергеевич Шмелёв    Волчий перекат icon1 Тургенев Иван Сергеевич (1818 1883)
Ивана за пустяки драли почти каждый день москва пансион ~ 2,5 лет. Дальше – частные учителя. С детства французский, немецкий, английский...

Иван Сергеевич Шмелёв    Волчий перекат iconСодокладчики Кошелева Н. В., Маслёнкин В. Г., Белесов Н. А
Лукьянович Виктор Аркадьевич, Лавриненко Александр Сергеевич, Мигулин Сергей Иванович, Маслёнкин Владимир Григорьевич, Науджюнас...

Иван Сергеевич Шмелёв    Волчий перекат iconАлександр Сергеевич Пушкин Монах Серия: Поэмы
«Александр Сергеевич Пушкин. Собрание сочинений в 10 томах.»: Художественная литература; Москва; 1959

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
vbibl.ru
Главная страница