Сергей есенин




НазваниеСергей есенин
страница6/46
Дата публикации27.03.2013
Размер5.78 Mb.
ТипДокументы
vbibl.ru > Литература > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   46
ГЛАВА ВТОРАЯ (Москва – 1922)

«Айседора меня везде ищет...»

1

Запись в дневнике Галины Артуровны Бениславской, литературного сотрудника газеты «Беднота», близкой знакомой Есенина, от 1 января 1922 года:

«Хотела бы я знать, какой лгун сказал, что можно быть неревнивым! Ей-богу, хотела бы посмотреть на этого идиота! Вот ерунда! Можно великолепно владеть, управлять собой, можно не подать вида, больше того – можно счастливую, когда чувствуешь на самом деле, что ты – вторая; можно, наконец, даже себя обманывать, но всё-таки, если любишь так по-настоящему – нельзя быть спокойной, когда любимый видит, чувствует другую. Иначе значит – мало любишь. Нельзя спокойно знать, что он <Есенин> кого-то предпочитает тебе, и не чувствовать боли от этого сознания. Как будто тонешь в этом чувстве. Я знаю одно – глупостей и выходок я не сделаю, а что тону и, захлёбываясь, хочу выпутаться, – это для меня ясно совсем. И если бы кроме меня была ещё, это ничего. Если на то – очень, очень хорошо. Но т. к. она <А. Дункан> передо мной –

и всё же буду любить, буду кроткой и преданной, несмотря ни на какие страдания и унижения».
Из рецензии Е. Г. Лундберга в берлинской газете «Новый мир», на книгу Есенина «Трерядница»:

«Связь Есенина с имажинистами случайна. Дарование поэта настолько своеобразно, что не умещается и никогда не уместится в рамках “школы”, “направления”. Для Сергея Есенина, как и для имажинистов, характерен острый реализм восприятий. Но реализм этот у него иной, чем у Мариенгофа или Шершеневича. У Есенина он служит стремительной страстности движения. Как мяч, отскакивает Есенин от стен событий, пролетает пространства и времена, смешивает прошлое и настоящее, загробное и живое – и в этом находит юношескую свою и художническую радость. Есенин радостен по преимуществу. Реализм же восприятия Мариенгофа и Шершеневича более себе довлеет, он более – покровленческим, формальным данным дарования свойственный, чем “существенный”.

“Трерядница”, небольшая тетрадка стихов, обнимает несколько не связанных между собой тем. Это разнообразие тем – при небольшом разнообразии напевов – вообще свойственно Есенину и должно было бы стать поводом для большой внутренней заботы. Темы поэта – ярки и своеобычны. Слова его – землёю пахнущие настоящие слова. Но они не отделены, не отстоены, хотя бы в той минимальной отстоенности, которая требуется в поэзии. Не во славу канонов и старых мастеров. А во славу самого слова, которое любит обдуманность и отбор.

Первая пьеса в книжке: «Я последний поэт деревни”. Последний ли поэт деревни Есенин – судить трудно, но несомненно одно: связь с деревнею до сих пор сильна в нём и определяет выбор образов и самое мироощущение. Есенин – космичен по преимуществу. Он склонен к мифологии. Образы его далеки городу. Вихри осенние, зимние и весенние отразились на его ритмах. Тонкости деревенского “ландшафта”, сами собою вросшие в мозг наблюдения, пестрят на каждом шагу.

^ Я последний поэт деревни.

Скромен в песнях дощатый мост.

За прощальной стою обеднею

Кадящих листвой берёз.

“Телесного воска свеча”, “тропа голубого поля”, “копейки золотых осин”, “молоко дымящий сад” (чудесный образ!);

^ Тебе о солнце не пропеть,

В окошке не увидеть рая,

Так мельница, крылом махая,

С земли не может улететь –

всё это превосходно, и в этом будущий, крепкий, как крепко вино, Есенин. Терпкий, смелый, изменчивый – может быть, даже сильный. Но сила требует времени. И надо научиться мудро ждать».
С. Городецкий:

«Припоминаю ещё одно посещение Айседорой Есенина при мне, когда он был болен. Она приехала в платке, встревоженная, со свёрточком еды и апельсином, обмотала Есенина красным своим платком. Я его так зарисовал, он называл этот рисунок – “В Дунькином платке”. В эту домашнюю будничную встречу их любовь как-то особенно стала мне ясна.
Из всех бесед, которые у меня были с ним в то время, из настойчивых напоминаний – “Прочитай “Ключи Марии” – у меня сложилось твёрдое мнение, что эту книгу он любил и считал для себя важной. Такой она и останется в литературном наследстве Есенина. Она далась ему не без труда. В этой книге он попытался оформить и осознать свои литературные искания и идеи. Здесь он определённо говорит, что поэт должен искать образы, которые соединяли бы его с каким-то незримым миром. Одним словом, в этой книге он подходит вплотную ко всем идеям дореволюционного Петербурга. Но в то же самое время, когда он оформил свои идеи, он создал движение, которое для него сыграло большую роль. Это движение известно под именем имажинизма. <...>

Имажинизм был для Есенина своеобразным университетом, который он сам себе строил. Он терпеть не мог, когда его называли пастушком, Лелем, когда делали из него исключительно крестьянского поэта. Отлично помню его бешенство, с которым он говорил мне в 1921 году о подобной трактовке его. Он хотел быть европейцем. Словом, его талант не умещался в пределах песенки деревенского пастушка. Он уже тогда сознательно шёл на то, чтобы быть первым российским поэтом. И вот в имажинизме он как раз и нашёл противоядие против деревни, против пастушества, против уменьшающих личность поэта сторон деревенской жизни.

В имажинизме же была для Есенина ещё одна сторона, не менее важная: бытовая. Клеймом глупости клеймят себя все, кто видит здесь только кафе, разгул и озорство.

Быт имажинизма нужен был Есенину больше, чем жёлтая кофта молодому Маяковскому. Это был выход из его пастушества, из мужичка, из поддёвки с гармошкой. Это была его революция, его освобождение. Здесь была своеобразная уайльдовщина. Этим своим цилиндром, соим озорством, своей ненавистью к деревенским кудрям Есенин поднимал себя над Клюевым и над всеми остальными поэтами деревни. Когда я, не понимая его дружбы с Мариенгофом, спросил его о причине её, он ответил: “Как ты не понимаешь, что мне нужна тень”. Но на самом деле в быту он был тенью денди Мариенгофа, он копировал его и очень легко усвоил ещё до европейской поездки всю несложную премудрость внешнего дендизма. И хитрый Клюев очень хорошо понимал значение всех этих чудачеств для внутреннего роста Есенина. Прочтите, какой искренней злобой дышат его стихи Есенину в “Четвёртом Риме”: “Не хочу укрывать цилиндром лесного чёрта рога!”, “Не хочу цилиндром и башмаками затыкать пробоину в барке души!”, “Не хочу быть лакированным поэтом с обезьяньей славой на лбу!”. Есенинский цилиндр потому и был страшнее жупела для Клюева, что этот цилиндр был символом ухода Есенина из деревенщины в мировую славу».

2

«Того немногого, – пишут Станислав и Сергей Куняевы, – что увидел на Пречистенке Архипов, что он рассказал Клюеву, было достаточно для Николая. Ему не составило труда представить себе теперешнюю жизнь Есенина и вообразить своё возможное появление у жавороночка, облепленного со всех сторон чёрными – в прямом и в переносном смысле – людьми... Из размышлений об этом и родилось одно из проникновеннейших стихотворений Клюева:

Стариком, в лохмотья одетым,

Притащусь к домовой ограде...

Я был когда-то поэтом,

Подайте на хлеб Христа ради!
Я скоротал все просёлки,

Придорожные пни и камни...

У горничной в плоёной наколке

Боязливо спрошу: “Куда мне?”
В углу шарахнутся трости

От моей обветренной палки,

И хихикнут на деда-гостя

С дорогой картины русалки.
За стеною Кто и Незнаю

Закинут невод в Чужое...

И вернусь я к нищему раю,

Где Бог и Древо печное.
Под смоковницей солодовой

Умолкну, как Русь, навеки...

В моё бездонное слово

Канут моря и реки.
Домовину оплачет баба,

Назовёт кормильцем и ладой...

В листопад рябины и граба

Уныла дверь за оградой.

“” «»

За дверью пустые сени,

Где бродит призрак костлявый,

Медяшка “Сергей Есенин” –

Лохмотья цыганской славы.

Двадцать восьмого января 1922 года Клюев пишет Есенину письмо – ответ на есенинскую записку, присланную с Архиповым. Письмо это – и плач по своей разбитой жизни, и упрёк, и покаяние, и пророчество. Не единожды Есенин читал и перечитывал кровью душевной написанные строки...»
Н. Клюев – С. Есенину:

«Ты послал мне мир и поцелуй братский, ты говорил обо мне болезные слова, был ласков с возлюбленным моим и уверял его в любви своей ко мне – за это тебе кланяюсь земно, брат мой великий!

Облил я слезами твоё письмо и гостинцы, припадал к ним лицом своим, вдыхал их запах, стараясь угадать тебя теперешнего. Кожа гремучей змеи на тебе, но она, я верую, до весны, до Апреля урочного.

Человек, которого я послал к тебе с весточкой, прекрасен и велик в духе своём, он повелел мне не плакать о тебе, а лишь молиться. К удивлению моему, как о много возлюбившем.

Кого? Не Дункан ли, не Мариенгофа ли, которые мне так ненавистны за их близость к тебе, даже за то, что они касаются тебя и хорошо знают тебя плотяного.

Семь покрывал выткала Матерь-жизнь для тебя, чтобы ты был не показным, а заветным. Камень драгоценный душа твоя, выкуп за красоту и правду родимого народа, змеиный калым за Невесту-песню.

Страшная клятва на тебе, смертный зарок! Ты обречённый на заклание за Россию, за Иерусалим, сошедший с неба.

Молюсь лику твоему невещественному.

Много слёз пролито мною за эти годы. Много ран на мне святых и грехом смердящих, много потерь невозвратных, но тебя потерять – отдать Мариенгофу, как сноп васильковый, как душу сусека, жаворонковой межи, правды нашей, милый, страшно, а уж про боль да про скорбь говорить нечего.

Милый ты мой, хоть бы краем рубахи коснуться тебя, зарыться лицом в твоё грязное бельё, услышать пазушный родимый твой запах – тот, который я вдыхал, когда ты верил мне в те незабвенные сказочные года.

Коленька мне говорит, что ты теперь ночной нетопырь с глазами, выполосканными во всех щёлоках, что на тебе бобровая шуба, что ты ешь за обедом мясо, пьёшь настоящий чай и публично водку, что шатия вокруг тебя – моллюски, прилипшие к килю корабля (в тропических морях они облепляют днище корабля в таком множестве, что топят самый корабль), что у тебя была длительная, смертная схватка с “Кузницей” и Пролеткультом, что теперь они ничто, а ты победитель.

Какая ужасная повесть! А где же рязанские васильки, дедушка в синей поддёвке с выстроганным ветром бадожком? Где образ Одигитрии-путеводительницы, который реял над золотой твоей головкой, который так ясно зрим был “в то время”.

Но мир, мир тебе, брат мой прекрасный! Мир духу, крови и костям твоим!

Ты действительно победил пиджачных бесов, а не убежал от них, как я, – трепещущий за чистоту риз своих. Ты – Никола, а я Касьян, тебе все праздники и звоны на Руси, а мне в три года раз именины.

Клычков с Коленькой послал записку: надо, говорит, столкнуться нам в гурт, заявить о себе. Так скажи ему, что это подлинно баранья идеология; – да какая же овца безмозглая будет искать спасения после “Пугачёва”? Не от зависти говорю это, а от простого и ясного сознания Величества Твоего, брат мой и возлюбленный.

И так сладостно знать мне бедному, не приласканному никем, за своё русское в песнях твоих.

Серёженька, душа моя у твоих ног. Не пинай её! За твоё доброе слово я готов пощадить даже Мариенгофа, он дождётся несчастия.

Я был в мае-июне в Питере. Но чувствовал остро, что без тебя мёртв.

Золотая пролеткультская рота кормится на подножном корме, на густо унавоженных ассигнациями советских лугах. Это всё вытащенное за хвост из всех петербургских помойных ям смердящее тряпьё (обломки урыльников, килечные банки и черепья) повергло меня в отчаяние. Я им спел: “На полях пролеткультских, тамо седохом и плакахом, вспоминая об ассигновке. Повесили свои арфы на Фонтанке...”

Князев пишет книгу толстущую про тебя и про меня. Ионов, конечно, издаст её и тем глуше надвинет на Госиздат могильную плиту. Этот новый Зингер, конечно, не в силах оболванить того понятия, что поэзия народа, воплощённая в наших писаниях, при народовластии должна занимать самое почётное место, что, порывая с нами, Советская власть порывает с самым нежным, самым глубоким в народе. Нам с тобой нужно принять это как знамение – ибо Лев и Голубь не простят власти греха её. Лев и Голубь – знаки наши – мы с тобой в львиноголубиности. Не согрешай же, милый, в песне проклятиями, их никто не слышит. “Старый клён на одной ноге” – страж твой неизменный. Я же “под огненным баобабом мозг ковриги и звезд постиг”. И наваждение – уверение твоё, что я всё “сердце выпеснил избе”. Конечно, я во многом человек конченый. Революция, сломав деревню, пожрала и мой избяной рай. Мамушка и отец в могиле, родня с сестрой во главе забрали себе всё. Мне досталась запечная Мекка – иконы, старые книги, – их благоухание – единственное моё утешение.

Но я очень страдаю без избы, это такое уродство, не идущее ко мне положение. Я несчастен без своего угла. Теперь я живу в Вытегре – городишке с кулачок, в две улицы с третьей поперёк, в старом купеческом доме. Спас Нерукотворный, огромная Тихвинская, Знамение, София краснокрылая, татарский Деисус смотрят на меня слёзно со стен чужого жилья. И это так горько – неописуемо.

Сестра и зять вдобавок обокрали меня, я уезжал в Белозерский уезд, они вырезали замок в келье, взломали дубовый кованый сундук и выкрали всё, что было мною приобретено за 15-ть лет, – теперь я нищий, оборванный, изнемогающий от постоянного недоедания полустарик. Гражданского пайка лишён, средств для прожития никаких. Я целые месяцы сижу на хлебе пополам с соломой, запивая его кипятком, бессчётные ночи плачу один-одинёшенек и прошу Бога только о непостыдной и мирной смерти.

Не знаю, как переживу эту зиму. В Питере мне говорили, что я имею право на академический паёк, но как его заполучить, я не знаю. Всякие Исполкомы и Политпросветы здесь, в глухомани уездной, не имеют никакого понятия обо мне, как о писателе, они набиты самым тёмным, звериным людом, опухшим от самогонки.

Я погибаю, брат мой, бессмысленно и безобразно. Госиздат заплатил мне за “Песнослов” с “Медным китом” около 70-ти тысяч. Если же Ионов говорил тебе о 15-ти миллионах, будто бы посланных мне, то их надо поискать в его карманах, а не в моём бедном кошельке.

“Скифы” заграничные молчат. Новая книга стихов у Разумника. За неё я получу один миллион, и то частями, хотя книга содержит около ста стихов, т. е. 12-15 печатных листов. За поэму “Четвёртый Рим” – “Эпоха” заплатила мне гроши – Коленька на них купил 2 фунта мыла и немного ситца...

Каждому свой путь. И гибель!

Если я умру в этом году, то завещаю все свои сочинения в пожизненное издание Николаю Ильичу Архипову. Ты будь свидетелем. Он, по крайней мере, не даст моей могиле зарасти крапивой (кажется, есть закон, запрещающий наследства, но я так желаю, и это должно быть известно).

Покрываю поцелуями твою “Трерядницу” и “Пугачёва”. В “Треряднице” много печали, сжигающей скорлупы наружной жизни. “Пугачёв” – свист калмыцкой стрелы, без истории, без языка и быта, но нужней и желаннее “Бориса Годунова”, хотя там и золото, и стены Кремля, и сафьянно-упругий сытовый воздух 16-17 века. И последняя Византия.

Брат мой, пишу тебе самые чистые слова, на какие способно сердце моё. Скажу тебе на ушко: “Как поэт я уже давно, давно кончен”, ты в душе это твёрдо сам знаешь. Но вслух об этом пока говорить жестоко и бесполезно.

Радуйся, возлюбленный, красоте своей, радуйся, обретший жемчужину родимого слова, радуйся закланию своему за мать-ковригу. Будь спокоен и счастлив.

Твой брат и сопесенник.

Приведёт ли Бог встретиться? Умоляю о письме, хотя бы кратком. Кланяюсь Клычкову, Ивневу. Не пришлют ли они мне своих книжек? Читал ли ты второй “Песнослов”? Как тебе он кажется? Прав ли Брюсов, отрекаясь от меня в журнале “Лито”? Каков “Четвёртый Рим”? Что мне делать с новой книгой? Она в Москве в “Знамени”. Есть ещё такой эс-эровский журнал. Это, вероятно, одно и то же. Скоро ли я буду твоим кумом, по обету твоему? Целую тебя в сердце твоё. Прощай.

Адрес: г. Вытегра, Олонецкой губернии. Н. К.

Пришли новое стихотворение, посвящённое мне, если есть.

28/1 – 1922».
Запись в дневнике Г. А. Бениславской от 31 января 1922 года:

«... И не вернуть никакой ценой того, что было. А была светлая, радостная юность. Ведь ещё не всё кончено, ещё буду жить и, знаю, буду любить, и ещё не один раз загорится кровь, но так, так я никого не буду любить, всем существом, ничего не оставив для себя, и всё отдавая. И никогда не пожалею, что так было, хотя чаще было больно, чем хорошо, но “радость – страданье одно”, и всё же было хорошо, было счастье; за него я благодарна, хоть невольно и хочется повторить:

^ Юность, юность! Как майская ночь

Отзвенела ты черёмухой в степной провинции.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

...Боже мой!

Неужели пришла пора?

Неужель под душой так же падаешь, как под ношею?

А казалось... казалось ещё вчера...

^ Дорогие мои... дорогие... хор-рошие...

<...> И когда я поборю всё в себе, всё же останется самое тёплое и самое хорошее во мне – к нему. Ведь смешно, а когда Политехнический вызывает, гремит: “Есенин! ” – у меня счастливая гордость, – как будто это меня.

Как он “провожал” тогда ночью, пауки ползали, тихо, нежно, тепло. Проводил, забыл, а я не хочу забывать. Ведь Есенин один...».
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   46



Похожие:

Сергей есенин icon7slov com Есенин Сергей Александрович
Русь Советская" (1925), поэме "Анна Снегина" (1925) С. Есенин стремился постигнуть "коммуной вздыбленную Русь", хотя продолжал чувствовать...

Сергей есенин iconЕсенин Сергей Александрович
Есениных из села Константиново Рязанской области родился сын, которого назвали Сергеем. Детские впечатления от жизни русской деревни...

Сергей есенин iconТема. Внеклассное чтение № И. Бунин, С. Есенин. К бальмонт. И северянин....
Тема. Внеклассное чтение № И. Бунин, С. Есенин. К бальмонт. И северянин. Пейзажная лирика русских поэтов. Литературный салон

Сергей есенин iconПомеранцев Сергей Борисович
...

Сергей есенин iconСергей Адамович, сформулируйте, пожалуйста, определение статуса политзаключенного....
...

Сергей есенин iconШкола классической хореографии художественные руководители: радченко...
Сергей Николаевич в 1964 г закончил Московское хореографическое училище и присоединился к труппе Большого театра, где проработал...

Сергей есенин iconСергей Тарутин: «Главное богатство Латвии санаторный комплекс»
Европейского русского альянса Сергей Тарутин (на снимке). «Час» не преминул расспросить одного из самых информированных русских европейцев...

Сергей есенин iconМурза Александр Александрович Александров Михаил Алексеевич Мурашкин...
Сергей Георгиевич Кара Мурза Александр Александрович Александров Михаил Алексеевич Мурашкин Сергей Анатольевич Телегин

Сергей есенин iconТрио волга и Сергей Шмелёв Бытовые требования
«Трио волга и Сергей Шмелёв» гастролирует в составе 5-и человек (список и паспортные данные прилагаются)

Сергей есенин iconСергей Юрьенен Сын империи Сергей Юрьенен сын империи в петербурге мы сойдемся снова
Был месяц май Пятьдесят Первого, и Августе было четырнадцать, а ему три. Мама сняла мансарду у Финского залива

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
vbibl.ru
Главная страница