Сергей есенин




НазваниеСергей есенин
страница46/46
Дата публикации27.03.2013
Размер5.78 Mb.
ТипДокументы
vbibl.ru > Литература > Документы
1   ...   38   39   40   41   42   43   44   45   46
^

Ах! какая смешная потеря!


Много в жизни смешных потерь.

Стыдно мне,что я в Бога верил.

Горько мне, что не верю теперь.
Золотые, далёкие дали!

Всё сжигает житейская мреть.

И похабничал я, и скандалил

Для того, чтобы ярче гореть.
Дар поэта – ласкать и карябать,

Роковая на нём печать.
^

Розу белую с чёрною жабой


Я хотел на земле повенчать.
Пусть не сладились, пусть не сбылись

Эти помыслы розовых дней.

Но коль черти в душе гнездились –

Значит, ангелы жили в ней.
Вот за это веселие мути,

Отправляясь с ней в край иной,

Я хочу при последней минуте

Попросить тех, кто будет со мной, –
Чтоб за все за грехи мои тяжкие,

За неверие в благодать

Положили меня в русской рубашке

Под иконами умирать.
С. Виноградская:

«Правдивость – одна из самых характерных черт творчества Есенина. Будущий биограф установит эту исключительную, непосредственную связь между сюжетом в стихах и событиями в жизни поэта. У него не было “выдуманных” стихов, как это иногда казалось. Каждая строчка его говорит о чём-то конкретном, имевшем место в его жизни. Всё – вплоть до имён, которые он называет, вплоть до предметов. У него действительно были и цилиндр, и лакированные башмаки, и чёрная чадра, и кольцо, что вытащил попугай, и много других вещей, упоминаемых им в стихах. Вещи эти не то что лежали у него так, для декорации (у него вообще ничего декоративного не было), они служили ему в жизни.

Дома он рядился в цилиндр, монокль и лакированные башмаки, разгуливая в них день-деньской по квартире.

– Сергей Александрович! Зачем вы всё это надели?

– А так! Мне хорошо в этом, мне легче в этом, – ответит он.

И чувствуешь тут же всю ненужность, неуместность своего вопроса. И цилиндром, и моноклем, и лаковыми башмаками он укрывался от самого себя. Ведь он писал:

^ Я хожу в цилиндре не для женщин,

В глупой страсти сердце жить не в силе.

В нём удобней, грусть свою уменьшив,

Золото овса давать кобыле.

Вот именно, он укрывал этими вещами свою грусть и не скрывал, что

^ Без этих чудачеств

Я прожить на земле не могу.

В стихах он вообще ничего не скрывал. Это была та стихия, где он всегда себя обнажал. И, быть может, именно поэтому он в жизни всегда кутался во что-нибудь, закрывал себя чем-нибудь, куда-то прятался.

Дни сплошного шума, гама и песен сменялись у него днями работы над стихом. А потом шли дни тоски, когда все краски блёкли в его глазах, и сами глаза его синие блёкли, серели. Это были дни какой-то растерянности, когда какими-то отрепьями, клочками трепались в его голове мысли, планы, переживания, мучения, воспоминания. Всё переплеталось у него по-особому, созревало в какую-нибудь мысль, за которую он цепко ухватывался, которой он объяснял своё состояние».
А. Миклашевская:

«В театре “Острые углы” я играла в инсценированном рассказе О. Генри “Кабачок и роза”. Я сыграла женщину, абсолютно не похожую на меня в жизни. За кулисы Есенин прислал корзину цветов и маленькую записочку:

^ Приветствую и желаю успеха.

С. Есенин”».

7

Есенин подписывает письмо в ЦК РКП(б):

«В Ц.К. Р.К.П.

Уважаемые товарищи!

Нижеподписавшиеся, группа поэтов и писателей, вышедших из недр трудового крестьянства, с самого начала Октябрьской революции деливших свою судьбу с судьбами революционного крестьянства и советской власти, настоящим поднимаем вопрос перед ЦК РКП об уделении со стороны рабоче-крестьянской власти внимания к нашим творческим достижениям. На этом основании просим предоставить нам возможность самостоятельно издавать свои книги, тем более, что возможность эта дана почти всем литературным группам. Считая себя вне каких бы то ни было литературных групп, просим предоставить нам право пользоваться самостоятельной сметой при Госиздате на тридцать печатных листов в месяц, с самостоятельной редакцией из представителей нашей группы и самостоятельным распределением печатного материала.

Инициативная группа

Пётр Орешин, Сергей Клычков, Сергей Есенин, А. Чапыгин, Николай Клюев, П. Радимов, Пимен Карпов, Александр Ширяевец, Ив. Касаткин».
Письмо Н. А. Клюева (Москва, 2 ноября) – Н. И. Архипову:

«Сейчас узнал, что телеграмму тебе не послал камергер Есенина <И. Приблудный>. Я живу в непробудном кабаке, пьяная есенинская свалка длится днями и ночами. Вино льётся рекой, и люди кругом бескрестные, злые и неоправданные. Не знаю, когда и вырвусь из этого ужаса. Октябрьские праздники задержат. Вымойте мою комнату, и ты устрой её, как обещал. Это Дункан <письмо написано на обороте фотографии А. Дункан с дарственной надписью на лицевой части: “To Cliuev from Isadora” < “Клюеву от Изадоры”>. Я ей нравлюсь и гощу у неё по-царски.

Кланяюсь всем. Н. Клюев.

Брюсовский пер., 2.27, дом “Правды”».
А. Назарова:

«Интересен отъезд Клюева из Москвы. Поняв, что у Есенина нет денег, ни поесть, ни попить вдоволь у нас нельзя, потому что всего было в обрез, – он перебрался окончательно к Дункан, продал книжку стихов за 50 червонцев, получил эти деньги и тихо, не зайдя даже проститься к своему любимому Серёженьке, – уехал снова в Петроград».
А. Мариенгоф:

«Предугаданная грусть наших “Прощаний” стала явственна и правдонастояща.

Сначала разбрелись литературные пути.

Есенин ещё печатался в имажинистской “Гостинице для путешествующих в прекрасном”, но поглядывал уже в сторону “мужиковствующих”. Подолгу сидел он с Орешиным, Клычковым, Ширяевцем в подвальной комнате “Стойла Пегаса”.

Ссорились, кричали, пили.

Есенин желал вожаковать. В затеваемом журнале “Россияне” требовал:

– Диктатуры!

Орешин злостно и мрачно показывал ему шиш. Клычков скалил глаза и ненавидел многопудовым завистливым чувством.

Есенин уехал в Петербург и привёз оттуда Николая Клюева. Клюев раскрывал пастырские объятия перед меньшими своими братьями по слову, троекратно лобызал в губы, называл Есенина Серёженькой и даже меня ласково гладил по колену, приговаривая:

– Олень! Олень!

Вздыхал об олонецкой избе и до закрытия, до четвёртого часа ночи, каждодневно сидел в “Стойле Пегаса” среди скрипок, визжащих фокстроты, среди красногубой, пустосердечной толпы, отрыгивающей винным духом, пудрой “Леда” и мутными тверскобульварскими страстишками.

Мне нравился Клюев. И то, что он пришёл путями господними в “Стойло Пегаса”, и то, что он творил крестное знамение над жидким моссельпромовским пивом и вобельным хвостиком, и то, что он ради мистического ряжения и великой фальши, которую зовём мы искусством, надел терновый венец и встал с протянутой ладонью среди нищих на соборной паперти с сердцем циничным и кощунственным, холодным к любви и вере.

Есенин к Клюеву был ласков и льстив. Рассказывал о “Россиянах”, обмозговывал, как из “старшего брата” вытесать подпорочку для своей “диктатуры”, как “Миколаем” смирить Клычкова с Орешиным.

А Клюев вздыхал:

– Вот, Серёженька, в лапоточки скоро обуюсь... Последние штиблетишки, Серёженька, развалились!

Есенин заказал для Клюева шевровые сапоги.

А вечером в “Стойле” допытывал:

– Ну, как же насчёт “Россиян”, Николай?

– А я кумекаю: ты, Серёженька, голова, тебе красный угол.

– Ты скажи им – Серёге-то Клычкову и Петру – что, мол, “Есенина диктатура”.

– Скажу, Серёженька, скажу...

Сапоги делались целую неделю.

Клюев корил Есенина:

– Чего Изадору-то бросил... хорошая баба... Богатая... Вот бы мне её... плюшевую бы шляпу купил с ямкою и сюртук, Серёженька, из поповского сукна себе справил...

– Справим, Николай, справим! Только бы вот “Россияне”...

А когда шевровые сапоги были готовы, Клюев увязал их в котомку и в ту же ночь, не простившись ни с кем, уехал из Москвы».

8

Есенин присутствует, 8 ноября, на выступлении А. Дункан в помещении оперы С. И. Зимина.

С. Б. Борисов:

«...с Сергеем, нагруженным огромным букетом цветов, поехали в театр Зимина, где выступала Дункан. Сбор был битковый, и по безалаберности Сергей не озаботился оставить места. Он долго объяснялся и ругался с контролёром, требуя, чтобы его пропустили.

– Я муж Дункан, – заявил он.

Пропустили. Мы пошли за кулисы и дождались, когда вернётся Дункан. При виде Есенина она бросилась ему на шею.

Потом, указывая на грудь Сергея, она сказала:

– Здесь у него Христос.

И, хлопнув по лбу, добавила:

– Здесь у него дьявол...

Сергей почему-то быстро ушёл из-за кулис.

Ночью в “Странствующем энтузиасте” Дункан и компания артистов, из Камерного, кажется, ужинали. Дункан была возбуждена и жадно пила вино из всех бокалов. Сергей сидел за другим столиком в обществе двух дам и к нашему столику не только не подошёл, но не взглянул.

На лице Дункан было страдание».
Е. Есенина:

«Около двух месяцев Сергей не мог привыкнуть к Гале и часто, будучи пьяным, говорил извозчику: “На Пречистенку” вместо “В Брюсовский переулок”. Не одну ночь мы с Галей дрожали на улице около особняка Дункан, и нередко мне приходилось поворачивать оглобли на Брюсовский переулок. Сергей не знал, что Галя была со мной и следом за нами другой дорогой возвращалась домой. Дункан давала последние вечера, она опять собиралась уехать из России. Я не хотела пропустить ни одного её вечера, и Галя не раз была моей спутницей. Дункан была прекрасна...»

9

Г. Бениславская:

«На следующий день С. А. немного успокоился, не пил, боясь, что его пьяным завезут опять “туда”. На вечер Дункан послал корзину цветов, но сам не пошёл, несмотря на все уговоры. Нарядился в “пушкинский костюм” и был спокойным и весёлым весь вечер. Только около 10-11 часов начал волноваться, что Дункан может вздумать после вечера заехать в “Стойло” и, увидев меня с ним, устроит мне скандал. Условились, что я уйду на всякий случай, а он её очень быстро выпроводит с таким расчетом, что, когда через полчаса я вернусь, её уже не будет. Но пока мы уславливались, приехали с вечера Катя и Марцел, сообщив, что Дункан поехала домой, и С. А., спокойный и ясный, вернулся со мной и Катей на Брюсовский. После этого он видел Дункан ещё один раз. Его опять подбили поехать. Он перед тем напился пьяным и собрался ехать. Звал сопровождать его Аню Назарову, но ей нельзя было ехать, так как у Дункан могло выясниться, что она моя подруга. Вошла Катя (дело было в “Стойле”). “Екатерина, едем к Дункан”, – обратился он к ней. Я поддержала его – с Катей было не опасно, я знала, что она сумеет вытащить его оттуда. А Катя посещений Дункан боялась больше всего и расплакалась, уцепившись , как ребёнок, за шубу С. А. Удалось её успокоить и уговорить. Через два часа они вернулись оба на Брюсовский и с хохотом наперебой рассказывали, как Катя не дала Дункан даже поговорить наедине с С. А., как Шнейдер пробовал удерживать, а С. А. напугал его, прикинувшись очень буйным, и как они всё же выбрались оттуда, несмотря на то, что не было денег на извозчика, а никто из братии намеренно не хотел дать. “Понимаете, как назло ни у кого ни копейки денег не было”, – смеялся С. А.

Это была последняя встреча с Дункан. Один узел был распутан, или разрублен – не знаю, как верней».
К. Г. Хачатурова, ученица московской Школы Дункан, о последнем приходе Есенина на Пречистенку, со слов своей матери, которая при этом присутствовала:

«После концерта все собирались за большим, длинным столом в комнате Изадоры. <...> И вдруг открывается дверь красного дерева и вошёл Есенин, ведя за руку девушку. Не раздеваясь, они сели за стол, и Есенин сказал: “Спой, Катя, как наша мать пела, когда телят в поле выгоняла”, и Катя запела тоненьким-тоненьким голоском.

Изадора встала и вышла из комнаты. Есенин сказал: “Не понравилось хозяйке, ушла”. Мама тоже встала из-за стола и вышла, чтобы навестить меня в дортуаре, где мы спали, и увидела, как Изадора ходит по длинному коридору, в который выходили все жилые комнаты, держа руки у висков и повторяя: “Майн гот, майн гот! <Боже мой, Боже мой!>”, а Есенин стал прощаться со всеми гостями, обойдя три раза вокруг стола. С каждым попрощался за руку. Потом взял свою статуэтку работы Конёнкова и ушёл. Больше они с Дункан не виделись...»
ПОСЛЕСЛОВИЕ

(Айседора Дункан)

«Он уничтожил своё юное прекрасное тело,

но дух его вечно будет жить в душе русского

народа и в душе всех, кто любит поэтов».

(А. Дункан, 1926 г. – в парижские газеты)

И. Дункан:

«В ноябре 1923 года состоялись первые октябрины (октябрьские крестины). Чтобы сделать церемонию этих гражданских и революционных крестин импозантной, было решено провести их в театре. Организаторы пригласили выступить двух наиболее известных женщин-коммунисток – Клару Цеткин, ветерана Германской революции, и Александру Коллонтай, элегантную писательницу и посла. Но, чтобы стать памятным, этот важный праздник требовал большего, нежели только слова.

Один из организаторов был из Тифлиса, и он вспомнил, что Айседора Дункан сказала по поводу открытия в тамошней церкви революционного клуба: “Вы не можете отобрать религию у народа, не дав ему чего-то взамен. Дайте мне церковное здание, вместо того чтобы превращать его в клуб. Я разработаю целую серию прекрасных музыкальных праздников. Красивой музыкой и благородной пластикой я украшу церемонию рождения, церемонию брака и церемонию ухода из человеческой жизни. Если вам необходимо отказаться от религиозных обрядов, дайте мне при помощи моей музыки и моего танца заменить их чем-то столь же прекрасным, как ритуалы античной Греции”.

Так Айседоре Дункан предложили представить своё искусство для украшения исторической церемонии первых революционных крестин. Идея понравилась ей чрезвычайно, и без всяких мыслей об отрицании коммунистической партией Бога и религиозных обрядов, она решила танцевать на музыку “Аве Мария” Шуберта.

Церемония имела большой успех. Мадам Цеткин и Коллонтай ораторствовали пылко и долго. Айседора, окружённая маленькими красными ангелами из её школы танцевала прекрасную поэму божественного материнства под звуки шубертовского гимна. Единственной ложкой дёгтя стал обморок фрау Цеткин, которой было за семьдесят. Её, однако, быстро привели в чувство при помощи стакана Айседориного шампанского.

– Это милая товарищ Дункан вам прислала, – сказала одна из девочек, державшая стакан, из которого ослабевшая старая фрау потягивала шампанское.

– Ах, вот как? Я должна поблагодарить её за эту газированную воду! Она так освежила меня».
Августа Миклашевская:

«Новый год (1924) встречали у актрисы Камерного театра Лизы Александровой. Мариенгоф, Никритина, Соколов, актёр Камерного театра. Позвонила Дункан. Звала Лизу и Соколова приехать к ней встречать Новый год. Лиза ответила, что приехать не могут. “Мы не одни, а ты не захочешь к нам приехать, у нас Миклашевская”.

– Миклашевский? Очень хочу. Сейчас приеду.

Я впервые увидела Дункан близко. Это была крупная женщина, хорошо сохранившаяся. Я, сама высокая, смотрела на неё почти снизу вверх. Своим неестественным театральным видом она поразила меня. На ней был прозрачный хитон, бледно-зелёный, с золотыми кружевами. На ногах золотые сандалии и кружевные чулки. На голове зелёная чалма, с разноцветными камнями. На плечах не то плащ, не то ротонда, бархатная, зелёная, опушённая горностаем.Не женщина, а какой-то очень театральный король. Мы встали, здороваясь с ней. Она смотрела на меня и говорила:

– Ти отнял у меня мой муш.

У неё был очаровательный, очень мягкий акцент. Села она возле меня и всё время сбоку посматривала:

– Красиф? нет... не очень красиф. Нос красиф? У меня тоже нос красиф. Приходить ко мне на чай, а я вам в чашку яд, яд положу, – мило улыбалась она мне. – Есенин в больнице, вы должны носить ему фрукты, цветы. – И вдруг неожиданно сорвала с головы чалму.

– Произвёл впечатление на Миклашевскую, теперь можно бросать! – И чалма, и плащ полетели в угол.

После этого она стала проще, оживлённее.

– Вся Европа знайт, что Есенин мой муш и вдруг “первый раз запел про любоф” – вам, нет, это мне! Там есть плохой стихотворень: “Ты такая простая, как все” – это вам».
Ирма Дункан:

«Айседора начала переговоры со своим импрессарио Зиновьевым о том, чтобы продолжить турне одной в надежде заработать деньги. Они планировали взять с собой только концертмейстера и выступать в Поволжье, Туркестане, на Урале и, возможно, в Сибири и Китае...

Айседора продолжала поездку с пианистом Марком Мейчиком и Зиновьевым, своим менеджером. Трио шествовало от несчастья к катастрофе. Об этом плачевном турне, вероятно, лучше всего расскажут многочисленные письма танцовщицы, написанные ею в Москву Ирме. Первое было из Самары, города на Волге.

“Самара, 20 июня 24 г.

Дорогая Ирма,

что там твой Сатурн? Здесь катаклизмы почище!

Мы не можем носиться из одного города в другой!!! И занавеси не прибыли. Я дала три ужасных концерта перед серыми декорациями и белыми лампами. И у нас нет ни копейки. Мы уезжаем с этой Волги, которую я предпочитаю вспоминать на расстоянии. Никакой публики, никакого понимания – ничего. Пароходы набиты орущими детьми и стрекочущими женщинами. По трое в каюте второго класса. Забит каждый угол. Я сидела на палубе всю ночь и наслаждалась несколькими спокойными часами залитой лунным светом красоты, совершенно одна. Но остальное – кошмар!!

Мы отправились сегодня ночью в Оренбург. Никаких новостей о занавесях. Телеграфируй и наведи о них справки. Затем – в Ташкент. Вышли мне мои книги и бумаги и сообщи новости. Как поживает божественный товарищ Подвойский?

Это путешествие – Голгофа! Жара ужасная, почти смерть. Передай мои самые нежные чувства д-ру и миссис Хаммер. Как продолжаются дела? Много любви тебе и детям.

Твоя, в дьявольских муках, бедная Айседора.

Однако всё катится к дьяволу”.
В середине августа Айседора возвратилась в Москву, чтобы подписать контракт на турне по Германии, о котором Ирма и её друзья договорились в её отсутствие. Детям, которые за лето прошли полный курс обучения на спортивной арене, сказали о её возвращении, и они собрались на Пречистенке напротив её дома. Когда Айседора приехала с вокзала, её провели в дом на балкон большого салона. Оттуда она увидела внизу массу одетых в красные туники детей, всего более пятисот. Они кричали ей “ура”, и она улыбалась им и махала своим красным шарфом. Затем оркестр сыграл “Интернационал”, и все дети танцевали под балконом и высоко поднимали руки в товарищеском приветствии.

Айседора плакала, глядя на них. Она сказала тем, кто стоял рядом с ней: “Что значат все мои лишения в сравнении с этими пятьюстами детьми, танцующими и поющими на открытом воздухе, с их прекрасными и свободными движениями?”
Русские главы жизни Айседоры Дункан закончились в сентябре 1924 года. Затем началась новая эра разочарований и несчастий, когда её друзья и её семья не подали ей руку помощи, эра скитаний с одного места на другое, аренды различных меблированных студий и неудобных гостиничных номеров и даже голода».

Период этот начался в Берлине, продолжился в Париже и закончился в 1927 году в Ницце.
1925 год закончился известием из России о смерти Есенина. Он покончил с собой в том самом номере ленинградского отеля, в котором он впервые останавливался с Айседорой. <...>

Конечно, все газеты передали эту историю и в деталях вспомнили приключения Есенина в парижском “Крийоне” и несколько апокрифических инцидентов из его жизни с Айседорой Дункан в России и Америке.

В парижские газеты Айседора телеграфировала следующий протест:

“Известие о трагической смерти Есенина причинило мне глубочайшую боль. У него была молодость, красота, гений. Неудовлетворённый всеми этими дарами, его дерзкий дух стремился к недостижимому, и он желал, чтобы филистимляне пали перед ним ниц.

Он уничтожил своё юное прекрасное тело, но дух его вечно будет жить в душе русского народа и в душе всех, кто любит поэтов. Я категорически протестую против легкомысленных и недостоверных высказываний, опубликованных американской прессой в Париже. Между Есениным и мной никогда не было никаких ссор, и мы никогда не были разведены. Я оплакиваю его смерть с болью и отчаянием.

Айседора Дункан”.

Ирме, которая написала ей из Москвы о смерти и похоронах Есенина, она отправила следующее письмо:

“Ницца, 27 января 1926.

Дорогая Ирма,

спасибо тебе за твоё письмо. Я получила его только сегодня. Я хотела бы, чтобы ты постаралась писать почаще, хотя бы одну строчку.

Я была ужасно потрясена смертью Сергея, но я оплакивала его и рыдала о нём столько долгих часов, что, кажется, истощила все человеческие способности к страданию. Я сама прохожу через период столь продолжительных бедствий, что меня часто соблазняет мысль последовать его примеру, только я уйду в море. Сейчас я пока этого не сделаю, это план на будущее...”»
Ф. Блэйер:

«Её дом в Нюйи, который хранил память о её детях, её последняя собственность, представляющая какую-то ценность, выставлялся на продажу по решению суда в счёт уплаты долга, возросшего за эти годы, и платы судебному исполнителю, что составляло в 1922 году 300 франков, а теперь, в 1926 году, десять тысяч франков. Друзья Айседоры предпринимали какие-то попытки спасти дом, но времени было очень мало.

24 ноября 1926 года, за день до продажи дома, Айседора получила извещение из московского суда о том, как официальная вдова Есенина, она наследует гонорары за его стихотворения, которые составили на тот момент около 400 тысяч франков. Хотя после разрыва с Айседорой Есенин опять женился, он не был официально разведён с танцовщицей. И именно она, а не третья жена поэта, Софья Толстая, внучка писателя, считалась вдовой Есенина. Айседора не приняла эти деньги. Возможно, она почувствовала, что не имеет на них права, как бы там ни было по закону, потому что они расстались с Сергеем. (Она считала этот брак оконченным, как только прошла их любовь.) Она попросила телеграфировать в Верховный суд в Москву о том, что она отказывается от наследства и просит поделить его между матерью и сёстрами поэта, которые нуждаются в нём больше, чем она. На следующий день дом в Нюйи, который можно было спасти, получи она наследство из Москвы, был продан за 310 тысяч франков».
И. Дункан:

«Пришло лето 1927 года, приехало много друзей из Америки, среди них Мери Дести, которую Айседора не видела с 1923 года».
М. Дести:

«...я впервые увидела студию. Действительно, она была великолепной, похожей на старинную церковь, однако чувствовалось в ней что-то злое и недоброжелательное. Стены были задрапированы занавесами Айседоры, которые она всегда вешала на сцене, зелёный палас покрывал пол целиком. К сцене Айседора пристроила большие широкие ступени, ведущие в студию. И на сцене, и на ступенях она во время своих выступлений всегда сажала публику (получалось что-то вроде амфитеатра), и танцевала в другом конце студии.

Я не могла остаться одна в этой студии ни на секунду. Если и оказывалась там одна, то немедленно выскакивала за дверь. Похоже было, что Айседора чувствует то же самое, ничто не могло убедить её остаться там ночевать. Однако утром она обожала танцевать там часа два-три. Ведь там были её любимые занавесы, музыка, картины – всё её имущество. И всё же что-то было не то. <...>

На следующее утро иы с Айседорой плавали в море перед студией. Здесь пляж очень плохой, весь покрыт булыжниками, и по нему совершенно невозможно идти босиком. Мне пришлось надеть теннисные туфли и не снимать их даже в воде. Так как плавать в них невозможно, я сняла их и попыталась бросить на берег, но не добросила, волны подхватили их, и вскоре они пропали из виду.

Однако Айседора не могла с этим примириться и чуть было не утонула, ныряя за ними. После этого мне пришлось ползти на коленях на берег и ждать, пока Айседора принесёт другие туфли, потому что идти по камням было невозможно. Поэтому я в этом месте купаться отказывалась, сколько бы Айседора не просила. <...>

Когда мы приехали в отель, в наших почтовых ящиках лежало по уведомлению, что мы должны в двадцать четыре часа оплатить счёт отеля. Нам-то было всё равно, потому что в среду с нас снимут на какое-то время все финансовые заботы. Но это дало Айседоре удобную возможность изложить свою философию и попенять мне за моё стремление к экономии, из-за которой мы поселились в этом отеле. <...>

Репортёры ушли около шести, и Айседора бросилась на кушетку и тут же уснула. Пятнадцвать минут спустя раздался робкий стук в дверь. Я открыла и увидела красивого молодого человека, извинившегося за свой костюм, так как он прямо с работы, и сказавшего, что мадам Тету дала ему мой адрес, рассказав, что я хочу купить “Буггатти”. Я довольно резко ответила ему, что я не мисс Дункан и что если он оставит свою карточку, я ей передам. Он отвечал вежливо, держась очень скромно.

Через полчаса я разбудила Айседору, так как в 7.30 нас ожидали в Ницце к обеду месье и мадам Аттуа.

– Айседора, пока ты спала, здесь был Буггатти, – сказала я.

Она вскочила с кушетки как тигрица.

– Я тебе не верю, Мэри. Это какая-то глупая шутка. Ты бы меня разбудила, и не отсылала его, не сказав мне.

– А я отослала, – сказала я.

– Этого я тебе никогда не прощу. Господи, Боже мой, неужели ты не понимаешь, как это важно? Я не могу объяснить почему, да ты и не поймёшь. Я сама не понимаю, но мне необходимо видеть этого молодого человека.

– Пожалуйста, вот его карточка, – сказала я, но она была ужасно расстроена.

– Мэри, ну что ты наделала? Мы первым делом должны найти его утром.

– Айседора, по-моему, ты сходишь с ума. Ну что общего у этого шофера с тобой?

– Говорю тебе, он не шофер, а посланец богов. Он божествен.

Лично я этого не заметила, но я видела его в одежде простого рабочего. Ну очень красив – и всё. <...>

На следующее утро я проснулась, когда Айседора вошла ко мне в комнату в семь часов.

– Мэри, – очень спокойно сказала она, – если ты меня хоть чуточку любишь, помоги мне покинуть этот проклятый мир. Я не могу больше жить ни одного дня в мире, полном золотоволосых детей. Это выше человеческих сил. Ни алкоголь, ни возбуждение, ни что-либо другое не могут облегчить чудовищную боль, которую я ношу с собой 13 лет. (Её дети утонули как раз 13 лет назад.) А теперь ты говоришь мне, что собираешься бросить меня и уехать в Париж. Будь уверена, Мэри, не отъедешь ты и на десять миль, как я войду в море, и на этот раз обязательно привяжу к шее утюг.

У неё был такой жалкий, беспомощный вид, что я встала, обняла её и сказала:

– Айседора, обещаю тебе, что бы ни случилось, никогда, никогда, никогда не покину тебя. Я просто не понимала, как ужасно ты страдаешь. Прости, если я иногда кажусь бессердечной и стараюсь не дать тебе совершать поступки, которые кажутся мне глупыми.

– Ладно, Мэри. Если ты только останешься со мной и будешь терпелива, просто будешь мне верна, я знаю, что создам свою школу. Мы поедем в Россию, заберём детей, и в конце нас еще ждёт слава. Ты благородный человек, Мэри, настоящий благородный человек. Господи, да о чём я печалюсь? Поторопись, мы выберемся, продадим всё из студии, всё, за любую цену. Отдадим все кушетки детям в госпиталь и на чек, который мне завтра даст Лоэнгрин, купим машину и после чудесной поездки по виноградникам: чудесно пить свежий сок из-под пресса – поедем затем в Париж – и в Россию. Подожди, Мэри, ещё только два дня, и я клянусь, что поеду с тобой в Париж. <...>

...мы поехали в Ниццу.

Она велела шоферу ехать в гараж “Гельвеция” по адресу, который был на визитной карточке Буггатти. Она спросила, на месте ли владелец мистер Б., и ей ответили, что он где-то работает, но после полудня вернётся. Она сказала, что хочет купить машину, и попросила его прийти в студию в пять часов, потому что Лоэнгрина мы ждали в четыре. <...>

Айседора заявила, что хочет сегодня выглядеть как нельзя лучше, ведь предстоит встреча со старым и молодым поклонниками. После ланча она пошла в парикмахерскую, и даже причёсывавший её парикмахер не мог оторвать от неё взгляда. Это действительно был её великий день. Волосы её сияли, как на картинах Тициана. Она была красива необычной красотой, эта женщина почти пятидесяти лет, которую даже я считала значительно моложе. Она могла очаровать сердце любого.

Годы не имеют к жизни никакого отношения. Молодость выражается не годами: она была сама молодость и красота.

– Не знаю, в чём дело, Айседора, но ты сегодня слишком хороша, – сказала я.

– Вот видишь, что делает немножко счастья, – ответила она. – Не покидай меня, Мэри, и мы с тобой завоюем славу, обещаю тебе.

Мы пошли обратно в студию, зайдя по дороге в банк, чтобы узнать, не пришли ли мои деньги (они пришли на следующее утро, когда мне уже было всё равно и они были не нужны). Возвратившись в студию, она всё переставила и закрыла все окна. Когда она была в студии, её всегда охватывал ужас перед шумом, проникающим снаружи. В студии надо чувствовать себя оторванной от мира, и это ощущение частично создавалось небесно голубыми драпри, занавешивавшими все стены и вызывавшими чувство беспредельности, тишины и простора.

Лоэнгрин в четыре не пришёл. С каждым моментом Айседора всё больше сияла, как будто хранила какую-то чудесную тайну, рвавшуюся наружу, которой не могла ни с кем поделиться. “О, Мэри, Мэри!” – время от времени восклицала она и продолжала танцевать.

За несколько минут до пяти я услышала тот же робкий стук, что и накануне, и почему-то меня пробрала дрожь. Я открыла дверь и действительно, за ней стоял Буггатти с мальчишеской улыбкой на лице. (Интересно, будет ли у него когда-нибудь снова это же счастливое выражение. Боюсь, что нет.) Я попросила его войти, и поскольку всю эту затею я не одобряла, взяла свою книжку и сказала Айседоре: “Вот твой Буггатти. Я иду в отель”. Она позвала меня, но я ушла.

Примерно в полседьмого я сидела в своей комнате и разговаривала с Иваном, русским пареньком, который, как считалось, работал ежедневно над фильмом об Айседоре/ <...>, когда внезапно в комнату ворвалась Айседора, покатываясь от смеха. Она бросилась на мою постель, вскричав полуистерически, наполовину со смехом: “Я потеряла их обоих, Мэри. Я потеряла Буггатти и Лоэнгрина и чек тоже. Я в своём репертуаре. Не выношу успех и процветание, ничего тут не поделаешь. Вечно я попадаюсь”.

Затем в промежутках между взрывами хохота она рассказала, что Лоэнгрин пришёл в 5.30 вместо четырёх, а она сидела рядом с Буггатти и рассказывала ему о своём искусстве, танцах и т. п. Оказывается, он пилот – ас. Конечно же это решило всё. Наконец-то она нашла то, что всегда искала, – человека, не боящегося ничего. Она наймёт самолёт, и они вдвоём полетят в Америку.

Когда Лоэнгрин вошёл и увидел около неё молодого человека, он сказал:

– Вижу, ты не изменилась.

– О, этот молодой человек, приехал, чтобы показать Мэри машину “Буггатти”, которую она хочет купить.

Бедная Айседора! Врать она не умела. Лоэнгрин сказал, что очень удивлён моим желанием купить машину после всего того, что я сказала ему в воскресенье, и он уверен, что если у меня были деньги на машину, я бы потратила их на что-нибудь куда более необходимое.

– Ну, она такая, – сказала Айседора. – Может она хочет только посмотреть, как это будет. – Она повернулась к растерявшемуся молодому человеку и сказала:

– Вы приезжайте сегодня в девять вечера с маленькой гоночной машиной.

Он сказал, что приедет, и, робко глядя на красивого, представительного Лоэнгрина, ушёл.

Лоэнгрин сказал ей, что его задержали и что он должен немедленно уходить, но утром он придёт, чтобы повезти её на ланч и отдать обещанный чек. Он не мог заняться всеми этими вещами в этот день.

Она сказала, что мы собираемся вечером в десять на концерт пианиста, которого она намеревается пригласить аккомпаниатором. Он сказал, что с удовольствием пойдёт тоже, и если будет себя прилично чувствовать, то заедет за нами. А в данную минуту его семья ждёт его захватить с собой на обед в Хуан ле Пин. Он помахал ей рукой и сказал, что заглянет на обратном пути, если будет себя прилично чувствовать.

Когда он уехал, она пришла в отель. “Теперь посмотрим, что будет, – сказала она. – Я не верю, что он приедет и что Буггатти тоже”.

Мы проговорили до 7.30. Айседора оделась. На ней была юбка в складку и знаменитая китайская красная шаль, которую я для неё разрисовала. Шаль была два ярда длиной и шестьдесят дюймов шириной, из тяжёлого крепа, почти всю её покрывала большая жёлтая птица с синими китайскими астрами и чёрными иероглифами – великолепная вещь, светоч жизни Айседоры. Она без неё никуда не ходила. Если она её не надевала, то вывешивала с балкона студии в Париже, так, чтобы всегда можно было на неё посмотреть. Рисунок её очаровывал, а из иероглифов она пыталась вычитать что-то значительное.

Она сказала: “Пошли на ту сторону к Анри и выпьем коктейль”. Мы посидели перед кафе, Айседора с Иваном выпили по коктейлю, а я рюмку портвейна. Затем Иван пригласил нас с ним пообедать. Айседора согласилась при условии, что мы пообедаем в этом же кафе, но сначала мы зашли в отель, и она написала небольшую записку Буггатти.

Мы пошли в студию, она прикрепила записку булавкой к двери. Это были самые последние слова, которые она написала: “Je suis en face chez Henri <“Я напротив у Анри”> (фр.)”. Всю дорогу до ресторана она проскакала, не в силах справиться с необъяснимой радостью. Она сказала: “Если бы ты только посмотрела на лицо Лоэнгрина, когда он увидел Буггатти, ты бы поняла, что он меня всё ещё любит. Я так счастлива. Когда приедет Буггатти, я улетаю на луну, так что не удивляйся, если меня больше не увидишь”.

Когда мы кончали свой очень простой обед, создалось впечатление, что на наш стол между мною и Айседорой опустилась огромная чёрная туча. Я охнула: “О, Господи, Айседора, происходит что-то ужасное”.

Айседора воскликнула: “Мэри, ради Бога, что случилось? Я в жизни не видела такого трагического лица. Что это? Почему ты дрожишь? Официант, принесите рюмку бренди”. Я сказала, что не хочу никакого бренди и через минуту приду в себя. Официант принёс бренди, и Айседора настояла, чтобы я его выпила. Было точно девять.

Айседора сказала: “Девять. Нам надо поспешить”. Она взяла меня под руку и спросила: “Ну, Мэри, что же случилось?”

И я ответила: – “Пожалуйста, Айседора, не езди ты на этой машине. У меня жутко расшатались нервы: боюсь, что с тобой что-то случится”.

– Дорогуша, я бы поехала сегодня, даже если бы знала, что это моя последняя поездка. В этом случае я бы ещё быстрее поехала. Но не беспокойся, Буггатти не приедет.

Мы пошли в студию, она включила полный свет, пустила граммофон и начала дико танцевать. Вдруг она увидела в окно, что подъехал в своей машине Буггатти. Она подошла к двери. Я стала просить:

– Айседора, пожалуйста, надень мой чёрный плащ, стало совсем холодно.

– Нет, нет, дорогая, ничего, кроме моей красной расписной шали.

Я вышла первой, а Иван шёл за ней и, не обращая внимания на её протесты, накинул ей на плечи её собственную красную шерстяную шаль. (Ту самую, в которой она всегда танцевала “Марсельезу”). Я побежала вперёд и сказала Буггатти:

– По-моему, вы не понимаете, какого великого человека вы сегодня повезёте. Умоляю вас быть осторожным, и если она будет просить ехать побыстрее, умоляю – не делайте этого. Я сегодня страшно нервничаю.

– Мадам, бояться вам нечего, – ответил он. – У меня в жизни не было никаких аварий.

Вышла Айседора. Увидев её красную шаль, он предложил ей свой кожаный пиджак. Она закинула конец шали через плечо и покачала головой со словами: “Adieu, mes amis. Je vais á la gloire!” <“Прощайте, друзья мои. Я иду навстречу славе!” (фр.)>.

Это были последние слова, произнесённые Айседорой Дункан. Через минуту после этого она была мертва.

Как объяснить, что произошло? Когда машина медленно двинулась и не успела ещё отойти и на десять ярдов, я заметила, что бахрома её шали тянется по земле, как текущая вниз тонкая струйка крови. Я закричала: “Айседора, твоя шаль, твоя шаль”. Вдруг машина остановилась, и я сказала Ивану: “Беги быстрее к Айседоре и скажи ей, что у неё свисает шаль и что она разорвётся”.

Я думала, что машина остановилась, потому что я крикнула, и бросилась к ней. Остановилось ещё несколько машин, и Буггатти пронзительно закричал: “J'ai tue la Madonne, j'ai tue la Madonne” <“Я убил Мадонну, я убил Мадонну” (фр.)>. Я подбежала к Айседоре и увидела, что она сидит на том же месте, что и две секунды назад, когда отъезжала, но её прекрасная голова свешивается через борт, накрепко стянутая шалью.

Эта мощная гоночная машина была двухместная и очень низкая. Сиденье шофера было чуть впереди второго, так что Буггатти, чтобы увидеть шаль, должен был повернуться. Крыльев у машины не было, и когда Айседора закинула конец шали через плечо, тяжёлая бахрома зацепилась за заднее колесо с её стороны. Естественно, несколько поворотов колеса – и бедная прекрасная головка Айседоры ударилась о борт, лицо разбилось и было зажато, как в тисках. Первый же быстрый оборот колеса сломал ей шею, повредив яремную вену, и убил её на месте, как она того всегда желала; она не мучилась ни секунды и не успела понять, что же происходит. <...>
Все выдающиеся люди Парижа: художники, скульпторы, музыканты, актёры и актрисы, дипломаты, министры, редакторы, чьи имена были известны во всём мире, – пришли отдать Айседоре последний долг. Дорогой друг Айседоры Ральф Лотон исполнил в соседней студии музыку, под которую танцевала Айседора, а когда её выносили – похоронный марш.

Так как в Париже был день Американского легиона, происходили большие торжества, траурному кортежу пришлось ехать окольными путями, через все таинственные французские кварталы Парижа. Как бы это нравилось Айседоре! Там были люди, знавшие и любившие её. Тысячи людей стояли вдоль улиц, и большинство из них видели её выступления. Население Парижа обожало её, и по пути редко попадались сухие глаза.

Весь Париж был украшен американскими флагами. Все считали, что они предназначались солдатам, но я знала, что Америка подсознательно украсила Париж в честь одной из величайших американок. Она принесла своё американское искусство во все уголки Европы, и в то время как вся Европа склонялась в горе перед памятью великой актрисы, её родные флаги торжественно с ней прощались. <...>

Когда мы приехали на кладбище Пер-Лашез, там было уже более десяти тысяч человек, которые запрудили все аллеи, так что невозможно было двигаться. Целые кордоны полиции пытались очистить дорогу кортежу. Приковыляли старики, видевшие её двадцать лет назад. Матери поднимали детей, чтобы они запомнили похороны великой танцовщицы, великой Айседоры Дункан...»

Содержание
^

ПРЕДИСЛОВИЕ (Айседора Дункан)

Часть первая. Московская «Америка»


ГЛАВА ПЕРВАЯ (Москва – 1921)

Роковая встреча

Начало русских мучений Айседоры

Эта любовь – великий поединок


ГЛАВА ВТОРАЯ (Москва – 1922)

«Айседора меня везде ищет...»
Айседур в Европе много,

Мало Айседураков!
^

Айседора Есенина-Дункан



Часть вторая (Европа – 1922) «...так хочется мне отсюда, из этой кошмарной Европы, назад в Россию...» (С. Есенин, из письма)

ГЛАВА ТРЕТЬЯ (Берлин)

«Сергей Есенин не столько человек, сколько орган, созданный природой исключительно для поэзии...» (М. Горький)
Прилетел аэроплан

Из столицы Ленина –

Вышла в нём мадам Дункан

Замуж за Есенина.
«...берлинская атмосфера меня издёргала вконец...» (С. Есенин, из письма)

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ (Бельгия, Венеция, Париж)

«От изобилия вин в сих краях я бросил пить...» (С. Есенин, из письма)
Это было в Венеции...
«...искусство станет средством для развития новой русско-американской дружбы»

(Из заявления, которое Дункан и Есенин готовили для встречи с Америкой)
^ Часть третья (Америка – 1922-1923) «Айседора Дункан покинула Америку навсегда» (из газет)

ГЛАВА ПЯТАЯ (Нью-Йорк, Бостон, Чикаго)

«...Боги могут вволю смеяться. Айседора Дункан... отнесена к разряду опасных иммигрантов!»
«Сергей Есенин, русский мужик, муж знаменитой, несравненной...» (из газет)
«Красная танцовщица шокирует Бостон...» (из газет)

ГЛАВА ШЕСТАЯ (города штатов, Нью-Йорк)

«Айседора меня не одурачит!..» (Мэр Индианаполиса)
«Такая школа невозможна в Америке, потому что в Америке нет демократии»

(А. Дункан)
«Милая Изадора, я не могу больше. Хочу домой. Сергей»
Часть четвертая (Европа, Москва) «...волна братства, с помощью танца, выплеснется из России и омоет Европу» (А. Дункан)

ГЛАВА СЕДЬМАЯ (Париж, Берлин, Париж)

«Я потеряла четыре месяца жизни на поездку в Америку» (А. Дункан)
«Изадора! Браунинг убьёт твоего дарлинг Сергея!..» (С. Есенин, из телеграммы)
«Где ты, где ты, отчий дом...»

ГЛАВА ВОСЬМАЯ (Москва – 1923)

«Дорогая Изадора! Я очень занят...» (С. Есенин, из письма в Кисловодск)
«Дорогой Анатолий, мы с Вами говорили, Галя моя жена. С. Есенин»
«Я люблю другую, женат и счастлив. Есенин» (Телеграмма в Ялту)

ПОСЛЕСЛОВИЕ (Айседора Дункан)







1   ...   38   39   40   41   42   43   44   45   46



Похожие:

Сергей есенин icon7slov com Есенин Сергей Александрович
Русь Советская" (1925), поэме "Анна Снегина" (1925) С. Есенин стремился постигнуть "коммуной вздыбленную Русь", хотя продолжал чувствовать...

Сергей есенин iconЕсенин Сергей Александрович
Есениных из села Константиново Рязанской области родился сын, которого назвали Сергеем. Детские впечатления от жизни русской деревни...

Сергей есенин iconТема. Внеклассное чтение № И. Бунин, С. Есенин. К бальмонт. И северянин....
Тема. Внеклассное чтение № И. Бунин, С. Есенин. К бальмонт. И северянин. Пейзажная лирика русских поэтов. Литературный салон

Сергей есенин iconПомеранцев Сергей Борисович
...

Сергей есенин iconСергей Адамович, сформулируйте, пожалуйста, определение статуса политзаключенного....
...

Сергей есенин iconШкола классической хореографии художественные руководители: радченко...
Сергей Николаевич в 1964 г закончил Московское хореографическое училище и присоединился к труппе Большого театра, где проработал...

Сергей есенин iconСергей Тарутин: «Главное богатство Латвии санаторный комплекс»
Европейского русского альянса Сергей Тарутин (на снимке). «Час» не преминул расспросить одного из самых информированных русских европейцев...

Сергей есенин iconМурза Александр Александрович Александров Михаил Алексеевич Мурашкин...
Сергей Георгиевич Кара Мурза Александр Александрович Александров Михаил Алексеевич Мурашкин Сергей Анатольевич Телегин

Сергей есенин iconТрио волга и Сергей Шмелёв Бытовые требования
«Трио волга и Сергей Шмелёв» гастролирует в составе 5-и человек (список и паспортные данные прилагаются)

Сергей есенин iconСергей Юрьенен Сын империи Сергей Юрьенен сын империи в петербурге мы сойдемся снова
Был месяц май Пятьдесят Первого, и Августе было четырнадцать, а ему три. Мама сняла мансарду у Финского залива

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
vbibl.ru
Главная страница