Сергей есенин




НазваниеСергей есенин
страница15/46
Дата публикации27.03.2013
Размер5.78 Mb.
ТипДокументы
vbibl.ru > Литература > Документы
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   46

4

Статья «Голые люди», в берлинской газете «Руль» от 3-го июня:

«... Берлин сподобился на короткое время переселиться в Москву с её шумными литературными выступлениями доморощенных “гениев”, поэтов имажинистов и просто скандалистов. В Блютнер-зале под руководством графа Толстого ряд “каторжников” и “голых людей” обнажились перед берлинской публикой. Зало было почти переполнено, но публика в большинстве случаев была или “своя” или просто состояла из любителей сенсационных выступлений и скандалов. Однако ожидания их не оправдались. Вечер прошёл сравнительно спокойно.

А. Толстой в своём вступительном слове указал на то, что перед публикой продефилируют сейчас хулиганы, каторжники, подлецы, бесшабашные люди и т. п. Ассортимент этих ласкательных эпитетов Толстого по адресу своих сотоварищей по выступлению мог бы быть еще значительно продолжен. Несмотря на это, Толстой, однако, указал, что их необходимо принимать такими, какие они есть, потому что они талантливые люди. Их даёт нам такими современная Россия, в которой, по выражению Толстого, людям вспарывают живот, конец кишки прибивают к дереву, а затем гоняют вокруг этого дерева. Русские поэты, музыканты, художники не могут отделиться от современной русской жизни, а она – в достаточной мере безобразная.

Выступивший затем “кандидат прав” Ветлугин, который должен был говорить о голых людях, успел только сказать, что он голый. Шумный хохот собравшихся приостановил его излияния так, что публика не могла узнать дальнейший ход мыслей почтеннейшего кандидата в этом направлении. Он указал на то, что хотя у нас латыши и китайцы расстреливали под шум автомобилей, а у них негры пороли население на Молдаванке, несмотря на гнилую курфюрстендаммскую эмиграцию, несмотря на все эти препятствия, представители русской литературы и искусства, находящиеся в разных лагерях, протягивают друг другу руки для объединения, и этому объединению никто не сможет помешать.

С развязным видом, в расстёгнутой шёлковой рубахе и руки в карманах читал свои стихи новое светило “черкес” Кусиков. И поразил всех своей сильной поэмой “Пугачёв”, так и покроем модного смокинга “крестьянин” Есенин.

Одинаковым с выступившими вниманием публики пользовалась сидевшая в ложе Айседора Дункан.

Три четверти десятого г. Есенин заявил, что за поздним временем (?) их просят очистить зал, так что конец программы должен был быть смят.

Было скучно.

Таков первый «московский» литературный вечер в Берлине».
Из дневника Г. А. Бениславской:

«3.VI

Думала опять о нём. Не отогнать мыслей. Вспомнила, что всё была “игра”. Мы, как дети, искренне увлеклись игрой (оба: и я, и он), но его позвала мама, он игру бросил, а я одна и некого позвать, чтоб доиграть. Но всё же игру затеяла я, а не он. Правда, так делают дети – понравился мне, так вместо знакомства подойду и скажу: “Давайте играть вместе!”»

5

Отчёт А. П. Вольского о вечере 1 июня «Нам хочется Вам нежно сказать...», в газете «Накануне», от 4 июня:

«Под таким лозунгом выступили 1 июня граф А. Н. Толстой, крестьянин Сергей Есенин, черкес Александр Кусиков и кандидат прав А. Ветлугин.

Собирались говорить “о трёх каторжниках”, “Стране негодяев”, “Голых людях”, приветствовать эмиграцию.

Некоторые уверяли, что Ветлугин оголится на сцене в целях иллюстрации.

Это предвещало пикантную сенсацию; “Руль” и “Голос России” насторожились.

Были командированы самые борзые репортёры, уже по пути сочинявшие “впечатления очевидцев”.

И вдруг – полное разочарование.

Граф Толстой вместо того, чтобы живописать съедение представителя Ара, остановил своё внимание на судьбах русских писателей, прокалённых в огне революции, на этих “отъявленных негодяях”, отмеченных к стыду своему дарованием, которого “не заклюёшь, как не заклюёшь солнца”.

Жестокая эпоха, жестокие, прямолинейные таланты... Ничего не поделаешь.

Но публика сообразила, что нужно сделать.

Она встречала и провожала всех “трёх каторжников” шумными аплодисментами, восторженно приветствовала гениального крестьянина в дурно сшитом смокинге, и огненного черкеса, и едкого кандидата прав. <...>

Вы хотите свистнуть, но лица ваши складываются в кислую улыбку, руки, созданные для ударов из-за угла, – автоматически рукоплещут.

– Было скучно, – строчит лицемерно полуграмотное перо.

Ещё бы, вам весело было в Филармонии. Но этого удовольствия вам никто не доставил.

Читались прекрасные, вдохновенные стихи, которым только мелкий тупица не простит их бестрепетной смелости. И говорились прекрасные слова о примирении личности с левиафаном революционного коллектива; о неотразимом стремлении к братскому объятию людей, трагически разъединённых жестокой нелепостью гражданской войны».
Статья А. Ветлугина о Есенине «Нежная болезнь», в литературном приложении к берлинской газете «Накануне»:

«За три года московского житья и российских испытаний Есенин так вырос,, так изменился, что былые его книги “Радуница”, “Голубень”, “Сельский часослов”, “Преображение” кажутся (несмотря на их определённую яркость) случайными, тусклыми, написанными каким-то другим поэтом, двойником нынешнего автора “Пугачёва”, “Трерядницы”, “Исповеди хулигана”. И кто знает – новая поэма, которую пишет сейчас Есенин (“В стране негодяев”) – не победит ли она даже “Пугачёва” чудовищной силой эмоции, библейской остротой образа, не родит ли она нового, третьего по счёту Сергея Есенина.

Если от манеришки к манере, от манеры к личику, от личика к лицу, от лица к большому Стилю – подымается художник и, смотря по силе его дарования, достигает высшей или низшей ступени, то Сергей Есенин уже приобрёл лицо, уже очистился от шелухи и случайностей первоначального задора. Его нынешний задор вторичен, плодовит, носит в себе возможности гениальных завоеваний. Его сегодняшняя задача – путь к Большому Стилю. <...>

Маленькое “честолюбие” Есенина встречает крупные отпоры. Ему хочется быть “разбойником и хамом и по крови степным конорадом”, а друзья и враги, приятные и отталкивающие, единодушно мурлыкают: “Есенин – тихий, Есенин как цветущее болото, Есенин – скромный, скромный, Есенин (говорят и такое) – монах, Алёша Карамазов”!.. <...>

Да, он Карамазов, но только не Алёша. А если и Алёша, то не ошибся ли Достоевский и не перехитрила ли Кузьминская волость Рязанского уезда, Рязанской губернии, где возрос этот белокурый, деревянным маслом “гофрированный” паренёк?

Да, он тихий, но только тишина его какая-то послегрозовая. От такой тишины и такого спокойствия шатаются материки и вверх тормашками летят благоустроенные общества...

И в “автобиографии” жестокое отчаянье прокричит мимоходом, но в лоб: “Мои единственные, понимающие меня читатели – проститутки и бандиты. С ними я очень дружен. Коммунисты меня не понимают по недоразумению”... Никакого желания растолковывать эту фразу Сергея Есенина. <...> Когда пройдёт болезнь, останется нежность. Пока они вместе – роковые Сиамские близнецы. <...>

Теперь выяснилось, что Россия сильнее ненависти, выяснилось – и ещё многое. Четырёхлетие вымуштровало по обе стороны баррикады новых людей. Как их звать?

Не знаю. По мнению одних: бандиты; по мнению других: голые люди; по мнению третьих: сентиментальные убийцы; по мнению четвёртых: мальчики, “больные эпохой”; по мнению пятых: мальчики, заражающие эпоху и т. д. и т. д. <...>

Это <как встретил Есенина Курфюрстендамм> было лишним доказательством того, какого значительного поэта эпоха имеет в лице Есенина. Его творчество примиряло, сближало...

Если бы Есенин ничего не написал до “Пугачёва”, если бы ничего не вышло из-под его пера после “Пугачёва”, то и тогда б он занял почётное место в ряду крупнейших поэтов современности: недаром в России, в той маленькой ничтожной 150-миллионной России, он общепризнанный первый поэт.

Но Есенин многое и многое написал после “Пугачёва”. Теперь он заканчивает “Страну Негодяев”, – произведение огромное и подлинное. Он уже начинает изживать свою нежную болезнь, он растёт вглубь и ввысь. В судорогах, в бореньях, в муках смертных, словно сама Россия».

6

Статья В. Г. Шершеневича «Не слова, а факты», опубликованная в журнале «Театральная Москва» (№ 43, за 7-11 июня):

«Заграничные газеты принесли нам известия о грандиозном скандале, который разыгрался в берлинском “Доме Искусств” при благосклонном участии Сергея Есенина и Александра Кусикова, двух имажинистов, представителей “отрыжки буржуазной культуры”, как их крестили в Москве те идеологи, которые почему-то имели смелость называться “пролетарскими критиками”.

Скандал по существу был очень прост. Подоплёка его была отнюдь не поэтическая, ибо стихи Есенина были приняты очень благосклонно, а политическая. Есенин и Кусиков, чуть ли не самые яркие представители “контрреволюционного искусства”, искусства, почему-то именующегося “левым”, явились в благонамеренный берлинский “Дом Искусств” и потребовали исполнения Интернационала, что весьма возмутило литературно-поэтическую братию.

Факт сам по себе не очень значительный, но те свистки, которыми было покрыто это требование, очень характерны. <...>

Те самые имажинисты, которые поливались грязью в России всеми критиками, начиная от т. Меньшого и кончая Луначарским, уклонившимся от литературного третейского турнира с имажинистами, клеймились как “выродки буржуазии”, эти самые поэты выступают в Берлине с подлинным пением революции.

Может быть, здесь есть нечто, над чем надо бы было призадуматься тем, кто почему-то считает “думание” лишним занятием.

Новое искусство именует себя левым не только потому, что оно лево по отношению к иному искусству, а потому, что для него термин “левизна” совпадает с термином “современность” и в области творчества, и в области идеологии. <...>

Жизнь агитирует не словами, а фактами.

Искусство агитирует не идеями, а пафосом и мастерством. <...>

И изо всех русских поэтов, попавших за границу, заговорили фактами только имажинисты, те самые имажинисты, книги которых запрещались Госиздатом, книги которых конфисковывались».
Из статьи А. Н. Толстого «О новой литературе», в литературном приложении № 7 к газете «Накануне»:

«Новая литература – это новое сознание, новая личность. То, что появилось сейчас в России, в литературе, – прозаики и поэты: Всеволод Иванов, Н. Никитин, Лунц, Зощенко, Познер, Груздев, Слонимский, Ирина Одоевцева (петербургская группа “Серапионовы Братья”), Яковлев, Тихонов, Плетнёв, Герасимов, Обрадович, Казин, Филипченко и др. (московская группа), Баркова, Жижин, Дм. Семёновский, Александровский (иваново-вознесенская группа), Есенин, Кусиков, Мариенгоф (московская группа “Имажинисты”), Пильняк, К. Федин, Орешин и др. – всё это, прежде всего, оголённая, почти до схемы, новая личность, новое сознание мира. Всё это жёстко, колюче, молодо, свирепо. Эти хриповатые, гортанные голоса, – крики орлят, перекликающихся на студёных вершинах: Ты видел, что там внизу?

– Ты понял?

– Внизу – кровь и смерть.

– Там наши гнёзда.

– Летим!..

– Летим!..

<...> Мужественность, страстность, жестокость, чисто русская фантастика – быт молодого русского писателя.

Один человек недели сидит на крыше вагона за мукой. <...> третий летит в Европу на аэроплане и, глубоко уверенный, что он сам – разбойник, вор и конокрад, читает в берлинских залах поэму о Пугачёве <...>.

И так далее, – не люди, а обугленные черти из дыма и пламя.

Что ж поделаешь! Такова, видимо, судьба русской литературы – сменить лилею на кистень.

Цинизма тоже много. В этом – уже чисто русская черта: тáк наплевать на самого себя, чтобы самого от себя своротило. Видимо – это нравится. А может быть, это от честности. Вернее – от гадливого презрения ко лжи. Во лжи всегда есть мелкое и трусливое. Они же, новые писатели, – дети полей войны. А на полях войны – нет прикрас: грязно, кроваво, честно и мужественно.

И ругаются на полях войны военными, нечеловеческими словами».
«...берлинская атмосфера меня издёргала вконец...»

(С. Есенин, из письма)

1

Ирина Владимировна Одоевцева (псевд., наст. фам. и имя Гейнике Ираида Густавовна 1895-1990), поэтесса, прозаик, участница акмеистического объединения “Цех поэтов”. “Маленькая поэтесса с огромным бантом”, как она себя называла, была гордостью студии Николая Гумилёва.

О своей берлинской встрече с Сергеем Есениным И. Одоевцева вспоминала:

«Вот уже три месяца, как я навсегда, о чём я ещё и не подозреваю, покинула Петербург. Первый месяц я прожила в Риге, где обосновался мой отец, а оттуда перебралась в Берлин.

Нравится мне здесь, за границей? Нет, совсем не нравится. Всё тут “не то и не так”. Не об этом я мечтала в Петербурге, не так я себе представляла заграничную жизнь.

Мне часто хочется вернуться домой, но об этом я и заикнуться не смею – мой отец упал бы в обморок, услышав, что я хотела бы вернуться в Петербург.

Я никому не признаюсь в том, что я разочарована. Большинство бежавших из России в восторге от берлинской жизни и наслаждается ею. Подумать только – сплошной праздник – магазины, где можно всё что угодно купить, рестораны, кафе, такси. Чего же ещё желать?

О стихах здесь как будто все забыли. Трудно поверить, что эти самые люди ещё совсем недавно шли по неосвещённым, страшным ночным улицам, усталые, голодные и озябшие, шли в мороз, часто через весь Петербург, только для того, чтобы в Доме искусств или в Доме литераторов послушать стихи.

В Берлине я живу одна, на положении соломенной вдовы. Георгий Иванов вот уже неделя как уехал в Париж – повидать свою маленькую дочку Леночку, ну и, конечно, свою первую жену. Уехал с моего позволения и даже благословения – я, слава Богу, не ревнива. На время его отсутствия я устроилась вполне комфортабельно – у меня спальня и приёмная в немецком пансионе и меня, “соломенную вдову”, постоянно навещают друзья и знакомые, заботящиеся, по его просьбе, обо мне. <...>
Я заканчиваю укладку чемоданов. Завтра утром я уезжаю в санаторию в Браунлаге в Гарце.

Я уже провела в нём две недели перед Рождеством, бегала на лыжах, съезжала с гор на санках и даже побывала на Брокене, где чувствовала себя почти ведьмой.

В санатории жить приятно и весело. Я очень рада, что еду на целый месяц и хорошенько отдохну от беспрерывных берлинских развлечений.

Телефон на моём ночном столике звонит. Это Оцуп. Он зовёт меня обедать, а после обеда – танцевать.

Мы все очень часто танцуем на всяких “дилях” и дансингах. Оцуп даже возил меня в “Академию современного танца”, где седовласый Андрей Белый, сосредоточенно нахмурив лоб и скосив глаза, старательно изучал “шимми” и “тустеп”, находя в этом, казалось бы, легкомысленном времяпровождении ему одному открывающиеся поля метафизики.

– Я уж собираюсь ложиться, – говорю я в телефонную трубку. – Я ведь завтра утром...

Но он перебивает меня.

– Знаю, знаю. А пообедать всё же совершенно необходимо. И проститься тоже необходимо, ведь – “Кто может знать при слове расставанье, какая нам разлука предстоит?” Танцы – те, действительно, лучше отложить до вашего возвращения. Я буду у вас через десять минут. Согласны?

И я соглашаюсь.

Оцуп появляется у меня ровно через десять минут – он, как всегда, удивительно точен.

Это совсем не тот Оцуп, что в Петербурге, – в высоких ярко-жёлтых сапогах, с всегдашним большим портфелем под мышкой. От комиссарского вида и помина не осталось.

В Берлине он превратился в элегантного, преуспевающего в делах “шибера”. Хотя у него с “шибером”, как и с комиссаром, ничего общего нет. Он похож на картинку модного журнала в своём коротком пальто, в костюме оливкового цвета и остроносых плоских башмаках. Даже голос и манеры у него изменились. Только самодовольство всё то же.

В Берлине ему живётся “вольготно и привольно”. Его брат, тот самый, что работал в шведском Красном Кресте, и здесь отлично устроился и широко помогает ему.

– Такси ждёт внизу, – сообщает он, наскоро поздоровавшись со мной.

И вот мы у Ферстера, в знаменитом русском ресторане тех лет, – месте встреч всех эмигрантов.

Тут, как всегда, шумно и многолюдно. Метрдотель ведёт нас к свободному столику. Но мы не успеваем дойти до него.

От длинного стола, уставленного никелированными вёдрами и бутылками, – за ним явно “кутит”, а не обедает голосистая компания – вдруг; с треском отбросив и уронив стул, вскакивает светловолосый молодой человек, стриженый под скобку.

Он бросается к нам, хватает руку Оцупа и трясёт её.

– Оцуп! И вы тут! Вот здорово! – звонко приветствует он его. Идём, идём скорей к нам. С девушкой вашей, идём!

Оцуп, несмотря на всю свою самоуверенность, совершенно теряется под этим бурным натиском.

– Здравствуйте, Сергей Александрович. Э...Э...Э... – тянет он, как всегда, в минуты сомнения и нерешительности. – Мы, собственно, хотели... э...э...э... пообедать. – И, уже овладев собой, более уверенно: – Рад вас видеть, Есенин!

Так вот это кто – вот он какой, неистовый скандалист Есенин! И правда, какой он напористый, налетающий, как вихрь, как смерч. Попадись такому – голову оторвёт!

Рука Есенина, выпустив руку Оцупа, описывает полукруг и властно берёт меня за локоть:

– Идём!

И он, завладев моим локтем, уже ведёт меня к своему столу. Оцуп идёт за нами, невнятно бормоча не то протест, не то согласие.

Сидящие за столом с любопытством уставляются на нас с Оцупом.

– Будьте знакомы! – звонко выкрикивает Есенин. – Это Оцуп! Николай Оцуп, цеховщик и стихотворных дел мастер. А эта девушка, – кивок светловолосой головы в мою сторону, – не знаю, кто такая. Впервые вижу.

– Ирина Одоевцева! – вместо меня громко отвечает Оцуп.

Есенин широким взмахом руки указывает на всех сидящих за столом:

– А это моя кувырк-коллегия. Nomina sunt odiosa <Никто из них не знаменит (лат.)>. Да настоящих имён среди них ещё и нет. Но со временем, как нас учили, все они – так или иначе – прославятся. В разных областях, конечно, – кто в литературной, а кто в уголовной.

Он садится на кем-то услужливо пододвинутый ему стул и приказывает своему соседу:

– Сократись! Уступи место Ирине Одоевцевой! А вы, Оцуп, не девушка – сами устраивайтесь и заказывайте всё, что хотите..

Я сижу рядом с Есениным. Всё это произошло так быстро, что я не успела произнести ни одного слова.

– Вот вы какая, – говорит Есенин, в упор внимательно разглядывая меня, как предмет, выставленный напоказ в витрине магазина. – Не думал, что вы такая.

Меня раздражает его бесцеремонное обращение со мной.

– Мне очень жаль, что я “не такая”, – насмешливо говорю я. – Но ничего не поделаешь! Такая, как есть, а не другая.

Он добродушно смеётся:

– Ну, жалеть-то тут не приходится. Скорее, наоборот. Вы всё об извозчиках и солдатах пишете. Я и полагал – мужеподобная, грубоватая. А на вас я как посмотрел, так и вспомнил свою же строчку: “О, верю, верю, счастье есть”.

Я смущаюсь, я чувствую себя обезоруженной. Я очень люблю комплименты. Всё же я не сразу сдаюсь.

– Вы цитируете самого себя. On n'est jamais aussi bien servi que par soi-meme? <Кто может быть надёжнее себя самого (франц.)> Не так ведь?

Он как будто не замечает моего язвительного тона.

– Вы знаете, – доверчиво продолжает он, – мне кажется, мы с вами давным-давно знакомы.

– Конечно, – я киваю, – мы с вами встречались на углу Хеопсовой пирамиды. Отлично помню.

Он морщится:

– Бросьте, бросьте. Оставьте эти петербургские штучки вашим кислым эстеткам. Вам они совсем не к лицу. Так выражалась Ахматова, а злая оса Гиппиус, та ещё больнее жалила. Сколько они мне крови испортили! Потом, конечно, тоже были готовы хвостиками вилять, когда я прославился. А сначала все, кроме Блока и Городецкого, меня в штыки приняли. Особенно это, воронье пугало, Гумилёв. Холодом обдавали, заморозить хотели.

Да, я знаю. В 15-м году Есенина, действительно, приняли более чем холодно, а ведь он – крестьянский самородок – приехал покорить Петербург! Как-то на каком-то чопорном приёме Гиппиус, наставив лорнет на его валенки, громко одобрила их: “Какие на вас интересные гетры!” Все присутствующие покатились со смеха.

Такие обиды не прощаются. И не забываются.

– Очень мне обидно было и горько, – говорит он. – Ведь я был доверчив, наивен.

И он действительно смотрит на меня своими васильковыми глазами – доверчиво и наивно. В нём – что-то очень не по годам молодое, даже мальчишеское, совсем не вяжущееся с его репутацией.

Лакеё уставляет стол передо мной всевозможными закусками. Но у меня пропал аппетит, как всегда, когда мне очень интересно, мне есть не хочется.

Есенин наливает мне рюмку водки.

Я качаю головой:

– Не пью.

– Напрасно! Вам необходимо научиться. Водка помогает.

– От чего помогает?.. – спрашиваю я.

– От тоски. От скуки. Если бы не водка и вино, я уже давно смылся бы с этого света! Ещё девушки, конечно. Влюбишься, и море по колено! Зато потом как после пьянки, даже ещё хуже. До ужаса отвратительно.

Он на минуту замолкает.

– Вот ещё животные. Лошади, коровы, собаки. С ними я всегда, с самого детства, дружил. Вы хорошо сделали, что ввели свою обмызганную лошадь в рай. Крестьяне животных совсем не понимают. Как они грубы и жестоки с ними. Ужас! А я их всегда любил и жалел. В десять лет я ещё ни с одной девушкой не целовался, не знал, что такое любовь, а целуя коров в морду, просто дрожал от жалости и волнения. Ноздри мягкие и губы такие влажные, тёплые, и глаза у них до чего красивые! И сейчас ещё, когда женщина мне нравится, мне кажется, что у неё коровьи глаза. Такие большие, бездумные, печальные. Вот как у Айседоры. А шампанею, -–перебивает он себя, – вы непременно должны выпить. За нашу встречу! Хоть один бокал.

И я чокаюсь с ним и пью.

Кругом шумят, но я слышу только то, что говорит Есенин. Я гляжу на него. Нет, я не могу поверить, что это тот самый “хулиган-скандалист”. Он так трогательно нежен. Он нежный, нежный, “нежности нежней”! Просто, по Маяковскому, “не мужчина, а облако в штанах”. И до чего очарователен.

Ресторан совсем опустел. Пора уходить. Лакеи подают ему на тарелке сложенный счёт с отогнутым уголком, в нём написано многозначное число. Есенин обрывает на полуслове начатую фразу и, совершенно переменившись, деловито и сосредоточенно начинает проверять счёт.

– Э нет, врёшь! Не проведёшь! Никакого омара не требовал. Не было омара! – заявляет он лакею.

– Извиняюсь, в конце стола тот господин, кажется, заказали-с, – оправдывается неуверенно лакей.

– Врёшь! Шашлык они заказали-с, – отчеканивает Есенин, – шашлык-с! И он тут помечен. – Есенин достаёт из кармана карандаш и вычёркивает омара. – И шампанеи не семь, а шесть бутылок. – Он снова вычёркивает что-то, затем усердно подсчитывает и, вынув из кармана пиджака толстую пачку кредиток, рассчитывается. Должно быть, он хорошо, даже очень хорошо, оставляет на чай. И метрдотель, и лакеи провожают нас с поклонами.

Швейцар подаёт ему пальто необычайного фасона. Таких в Берлине никто не носит. Где только он раздобыл его? Он почему-то называет его “пальмерстон”.

Он ухарски надевает шляпу набекрень. На его пушистой, светловолосой голове шляпа, криво посаженная, кажется до смешного неуместной.

Он говорит:

– Айда! Едем в Аделон, к Айседоре! Она рада будет – заждалась меня. Едем! Не все, конечно, – и он начинает отбирать тех членов кувырк-коллегии, которых он удостоит чести взять с собой сегодня в Аделон, к Айседоре».
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   46



Похожие:

Сергей есенин icon7slov com Есенин Сергей Александрович
Русь Советская" (1925), поэме "Анна Снегина" (1925) С. Есенин стремился постигнуть "коммуной вздыбленную Русь", хотя продолжал чувствовать...

Сергей есенин iconЕсенин Сергей Александрович
Есениных из села Константиново Рязанской области родился сын, которого назвали Сергеем. Детские впечатления от жизни русской деревни...

Сергей есенин iconТема. Внеклассное чтение № И. Бунин, С. Есенин. К бальмонт. И северянин....
Тема. Внеклассное чтение № И. Бунин, С. Есенин. К бальмонт. И северянин. Пейзажная лирика русских поэтов. Литературный салон

Сергей есенин iconПомеранцев Сергей Борисович
...

Сергей есенин iconСергей Адамович, сформулируйте, пожалуйста, определение статуса политзаключенного....
...

Сергей есенин iconШкола классической хореографии художественные руководители: радченко...
Сергей Николаевич в 1964 г закончил Московское хореографическое училище и присоединился к труппе Большого театра, где проработал...

Сергей есенин iconСергей Тарутин: «Главное богатство Латвии санаторный комплекс»
Европейского русского альянса Сергей Тарутин (на снимке). «Час» не преминул расспросить одного из самых информированных русских европейцев...

Сергей есенин iconМурза Александр Александрович Александров Михаил Алексеевич Мурашкин...
Сергей Георгиевич Кара Мурза Александр Александрович Александров Михаил Алексеевич Мурашкин Сергей Анатольевич Телегин

Сергей есенин iconТрио волга и Сергей Шмелёв Бытовые требования
«Трио волга и Сергей Шмелёв» гастролирует в составе 5-и человек (список и паспортные данные прилагаются)

Сергей есенин iconСергей Юрьенен Сын империи Сергей Юрьенен сын империи в петербурге мы сойдемся снова
Был месяц май Пятьдесят Первого, и Августе было четырнадцать, а ему три. Мама сняла мансарду у Финского залива

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
vbibl.ru
Главная страница