«Русский Букер» Андрей Дмитриев лауреат премии 2012 года Дайджест Курган 2012




Скачать 301.06 Kb.
Название«Русский Букер» Андрей Дмитриев лауреат премии 2012 года Дайджест Курган 2012
Дата публикации15.03.2013
Размер301.06 Kb.
ТипДокументы
vbibl.ru > Литература > Документы
МБУ «Централизованная библиотечная система г. Кургана»

Центральная городская библиотека им. В. Маяковского

Библиографический отдел

Литературная премия

«Русский Букер»


Андрей Дмитриев – лауреат премии 2012 года


Дайджест

Курган

2012

Независимую литературную премию «Русский Букер» 4 декабря 2012 года вручили автору книги «Крестьянин и тинейджер» Андрею Дмитриеву.

В шорт-лист премии вошли так же: «Дневник смертницы. Хадижа» ^ Марины Ахмедовой, «Арбайт, или Широкое полотно» Евгения Попова, «Легкая голова» Ольги Славниковой, «Женщины Лазаря» Марины Степновой и «Немцы» Александра Терехова.

«Русский Букер» вручается с 1992 года. В 2012 году призовой фонд награды увеличен в 2,5 раза – лауреат получит 1,5 млн. рублей, а финалисты – по 150 тысяч.
^ Андрей Дмитриев родился 7 мая 1956 года в Ленинграде. Учился на филологическом факультете МГУ, окончил сценарный факультет ВГИКа. Работал редактором, членом коллегии Центральной сценарной студии Госкино СССР. Автор нескольких сценариев и четырех книг прозы. Публикуется с 1983 г. Лауреат премии им. Аполлона Григорьева (2001), премии журнала "Знамя" (1995, 1999). Написал сценарии кинофильмов "Человек-невидимка" (1983), "Радости среднего возраста" (1984), "Алиса и букинист" (1989), "Черная вуаль", "Ревизор" (1996; реж. С.Газаров). Произведения Дмитриева переведены на итальянский, немецкий, чешский языки. Член Русского ПЕН-центра (1997). Пушкинская стипендия фонда А.Тепфера (1995), премии фонда "Знамя" (1995, 1999).
^ Дмитриев, Андрей. Крестьянин и тинейджер / А. Дмитриев. – М. : Время, 2012. – 320 с. – (Самое время!).

В новом романе Андрея Дмитриева, писателя, сценариста, постоянного автора журнала «Знамя», вышедшего в финал «Большой книги» этого года, показано соприкосновение двух миров – сельской глубинки и мегаполиса. Московский «тинейджер», 18-летний Гера (Герасим), отчисленный из вуза и спасаемый отцом от армии, оказывается в деревеньке Сагачи у местного «крестьянина» Панюкова. Геру ждет невиданная, неведомая ранее действительность – с коровой, водой в колодце, туалетом на задах огорода, отсутствием мобильной связи: «Панюков... снял с верха печи большой чугунный горшок с еле заметной тонкой трещиной... весело . сказал: «Клади свой телефон сюда. Это будет теперь его постоянное место жительства. Охотники наезжают – все телефоны свои сваливают сюда... Это мой специальный горшок для телефонов». В результате такого пересечения «параллельных прямых» – деревенской и городской – жизнь героев необратимо меняется: приходит понимание, что «пора взрослеть, а для того нужна стратегия и тактика».

Двое мужчин пытаются ужиться друг с другом в полумертвой деревне Сагачи – мрачный фермер-бобыль Панюков и свалившийся ему на голову «подопечный», девятнадцатилетний москвич Гера.

Они чертовски схожи меж собой, угрюмый дядя и трепетный юноша – два благородных аутсайдера, упорно не желающие слушать мир, спрашивающий одного: «Что скучно в Сагачах, начал бухать, как люди?» и убеждающий другого: «ты сам мне принесешь, когда, как люди, заторчишь». Они не хотят как люди, они хотят по-человечески. В. коварном промежутке между этими понятиями, возможно, кроется главная трагедии романа Дмитриева. Человечность, увы, не помогает понять другого такого же вопиющего человека, сидящего с тобой за одним столом. И хоть убей, не получается жить, чтобы «по-человечески, не как у всех людей».

То, что происходит между героями в самом конце, когда любовные истории у обоих современных рыцарей закончились хуже некуда, а жизненные мерзости достигли свинцового апогея, скрывается за краем сюжета и остается почти за гранью текста. Однако оставляет после себя светлое чувство.

^ Андрей Дмитриев
Быть хорошим писателем непросто. А быть очень хорошим, но не самым плодовитым и не самым популярным писателем – непросто вдвойне. Андрей Дмитриев, который, по выражению А. Архангельского, «мог стать надеждой позднесоветской литературы <...> мог, но не стал» – фигура не самая известная в пространстве современной российской словесности. Впрочем, Дмитриев вряд ли волнуется из-за своей непопулярности – для него важно писать, а не быть литературным (а главное – окололитературным) «ньюсмейкером». Тем более что его писательский талант давно признан и не нуждается в дополнительном утверждении.

Сам Дмитриев лет пятнадцать назад в одном интервью немного сомневался, писатель он, литератор или сочинитель («"Писатель" – вроде как важничанье. "Литератор" как оппозиция "писателю" стало кокетливым...."Сочинитель" – хорошо, но как-то архаично»). Впрочем, в свое время Дмитриев открыл еще одну дверь – и освоил профессию сценариста. Точнее, наоборот – он вначале стал сценаристом, поскольку окончил сценарный факультет ВГИКа в 1982 году, а свой первый рассказ, «Штиль», опубликовал годом позже.

Читать Дмитриева – примерно то же самое, что смотреть кино, но не боевик или сериал, а современную психологическую драму. Вроде бы и основную сюжетную линию чаще всего можно сформулировать в двух фразах, и герои ведут себя совершенно естественно, а все равно без специальной подготовки – хотя бы эмоциональной! – в содержание не «въедешь». Его проза подчеркнуто современна: будучи человеком своего поколения и не пытаясь стать «в доску своим» для нынешней молодежи, он тем не менее успешно помещает события, о которых пишет, в реальность текущей жизни. Дмитриевский контекст всегда понятен и осязаем. Даже если читатель не знает, как все было в 20-х годах предыдущего века, при чтении, к примеру, романа «Закрытая книга» (2000) картина предстает очень живой и современной.

Однако же – помимо кинематографичности, цитатности, гуманизма, склонности к аллюзиям и прочих отличительных черт писателя Дмитриева, о которых говорилось выше, – едва ли не первое, что бросается в глаза при чтении его прозы, – язык. Дмитриев не просто хорошо владеет языком, он умеет им ловко манипулировать и играть. Складывается ощущение, что для него одинаково важно и о чем писать, и как. Поэтому-то и необходимо при чтении Дмитриевских произведений внимательно анализировать едва ли не каждую его фразу – не для того, чтобы почерпнуть нечто новое о ходе действия, а чтобы впитать в себя подлинный дух русского языка. Возможно, в этом как раз и заключается влияние филфака, где Дмитриев проучился несколько лет, откуда и ушел во ВГИК.

Дмитриев иногда сознательно разматывает длиннейшие нити фраз, по-толстовски заставляя читателей продираться сквозь текст, предельно насыщенный не очень значимыми фактами, образами, сравнениями и просто довольно редко встречаемыми словами.

Едва ли Дмитриева можно назвать единственным современным реалистом, кто столь тщательно обращается со словом, но по уровню ему найдется немного равных. Дмитриев, конечно же, везде пишет по-разному, однако его проза как единое пространство заполнено фактами из окружающей действительности, пристальным наблюдением за каждой личностью, попадающей в поле зрения автора, скрытыми или явными цитатами из самых неожиданных источников. Дмитриев, как и безымянная «рыженькая» героиня в самом финале «Бухты Радости», в своих произведениях не врет и не выдумывает, а рассказывает все как есть. Его проза подчеркнуто реалистична – в ней нет ни намека на метафизичность в любом появлении, и в этой реалистичности Дмитриевские сюжеты выглядят наиболее сбалансированно, поскольку в фабульных развязках автор умело уходит от общих мест, от шаблонов, от банальности, навязываемой абстрактными ожиданиями от литературы. Должно быть, это и делает тексты Дмитриева столь интересными и свежими.
Вы не стали постоянным автором ни «Нового мира», который, собственно, открыл вас как прозаика, напечатав в 1983 году рассказ «Штиль», ни «Дружбы народов», где тоже публиковались, а выбрали «Знамя»...

– Ну, это чисто стечение обстоятельств...

Что касается «Нового мира»... Я тогда женился. Отец спросил: «Что же ты совсем не публикуешься? Все-таки солидным человеком становишься». И я отнес в «Новый мир» рассказ «Рейс на Стокгольм», к которому относился, честно говоря, не вполне серьезно – как к шутке Предыстория этого рассказа такова. Я был в Прибалтике, писал прозу и навещал свою филфаковскую приятельницу, которая отдыхала с подругой, – они ходили на берег Балтийского моря и провожали взглядом самолет, который, как им казалось, летел на Стокгольм. И я решил немножко вышутить их существование.

В 1982 – 1983 годах отделом прозы «Нового мира» заведовала совершенно замечательная Диана Вардгесовна Тевекелян. Почти мгновенно она сказала: «Мы ставим ваш рассказ в апрельский номер». Но его первоначальное название велели изменить. Он вышел под названием «Штиль».

Мне до сих пор непонятно, почему этот рассказ привлек к себе столько внимания. Может быть, отчасти потому, что ему посвятил передачу на радио «Свобода» Виктор Некрасов. Кстати, благодаря этой передаче я очень хорошо существовал, поскольку ряд киностудий страны немедленно предложили мне заключить договор на любой сценарий. Сценарии потом не утверждались, следовательно, и не проходили, но я жил на авансы. А аванс за сценарий был замечательный – полторы тысячи рублей, тогда как зарплата сто сорок рублей считалась хорошей. У меня было несколько таких авансов, и я очень благодарен Некрасову.

^ Почему вы не предложили тому же «Новому миру» свой следующий рассказ – «Шаги»?

– Предложил. Но, как оказалось, публиковать его там уже не представлялось возможным. Днана Вардгесовна, по-моему, ушла из журнала. Тогдашний редактор отдела прозы, зная о том, что я окончил сценарный факультет ВГИКа, сказал мне фразу, которую я потом слышал постоянно, когда меня не хотели печатать: «Ну, это же сценарий!»

Вскоре после смерти В. Кожевникова «Шаги» благодаря Андрею Немзеру попали в «Знамя», где в отделе прозы работала Наталья Иванова – я с ней еще не был знаком. А обязанности главного редактора исполнял В. Катинов – фамилия знаменательная, – который ей сказал: «Этот рассказ будет опубликован только через мой труп». Так оно и вышло. Катинов помер. Пришли Г. Бакланов, ставший главным редактором «Знамени», и В.Лакшин. И «Шаги», провалявшись какое-то время в редакционном портфеле, вышли в мае 1987 года. Там же года через два был опубликован еще один мой рассказик.

^ Вы о «Березовом поле»?

– Да. А дальше случилось вот что. Во-первых, в журнал «Дружба народов» ушла Иванова. Во-вторых, туда пришел работать – не помню, на какую должность, но влиятельную, – мой хороший друг Александр Архангельский. И он очень просил меня, чтобы я ему что-нибудь туда дал.

В течение одного 1991 года в этом журнале у меня было опубликовано сразу две вещи: «Повесть о потерянном» (№ 1) и «Пролетарий Елистратов» (№ 12). А в 1992 году там же вышли «Воскобоев и Елизавета» (№ 7).

Туда я отдал и свою следующую повесть «Поворот реки». Чего-то там долго канителили... Я забрал повесть и отнес ее в «Знамя». С этого момента я публикуюсь там.

Есть еще замечательный журнал «Октябрь», который находится в хорошей конкуренции со «Знаменем». Там тот же во многом набор авторов, и там работают мои друзья, и он находится на соседней с моей улице.

Скажу так: если меня вдруг прорвет и я стану писать много прозы, то, конечно же, я одним журналом не ограничусь. Но поскольку я пишу медленно и прозы у меня не так много, то резона прыгать из журнала в журнал у меня никакого нет. Приходится только все время извиняться перед моими друзьями в «Октябре» или «Дружбе народов» за то, что я как-то вроде бы ими пренебрегаю. Я не пренебрегаю. Просто выход продукции очень небольшой.

Однако это не значит, что я мало работаю. Я – сценарист. Как-то я прикинул: если сценарий считать маленьким романом или повестью, то сколько же я написал за последние два года! Очень много.

Хотелось бы бросить это занятие. Но я мало верю в то, что смогу когда-нибудь зарабатывать прозой.

^ Вы помните, сколько вам было лет, когда научились читать?

– Очень хорошо помню. Два года. Я болел. У меня был сильный жар. Приехал мой дядя из Литвы – я же по маме литовец – и подарил мне большую книгу с картинками – знаменитый роман «Фараон» Болеслава Пруса. Показал буквы – шрифт был довольно крупный – и сказал: «Давай, читай». И, может быть, в силу вот этой горячечности больного сознания, а также того, что родители много читали мне вслух, я очень быстро научился читать. И уже буквально в детском саду начал писать свои первые рассказы. Идиотские. Как и положено.

^ Как звали ваших родителей?

– Ниёле Мартиновна и Виктор Андреевич.

Простите за прямолинейность: что подвигло вас стать писателем?

– Думаю, естественная склонность к этому занятию. Не говоря уже о том, что я из филологической семьи, где был культ книги, где был культ писателя. Я даже могу точно сказать, когда меня по-настоящему потрясло то, что вообще такое писатель.

У нас в доме, когда приезжали во Псков, всегда останавливались писатели из Москвы. Довольно часто – Окуджава, но его я плохо помню. Из Питера – Виктор Викторович Конецкий. С друзьями, скажем с прозаиком Глебом Горышиным, когда-то популярным, а потом не очень, с подругами, без друзей, без подруг. Проездом или просто так. Я относился ко всем этим приезжающим-уезжающим писателям, которые вели разговоры с родителями, сидели за столом, пили водку, довольно спокойно. Настоящие писатели в моем представлении как бы уже почили в бозе. Писатели – это те, кто в могиле. На могиле Пушкина я бывал довольно часто. Писатели – это что-то величественное. Помню, как мама во время одной из наших поездок в Питер показала мне Фонтанный дом и сказала, что здесь живет Ахматова. Увидев этот дом, я решил, что у великой поэтессы действительно должен быть такой дворец. При том что я знал, что она гонима, в опале. Да, в опале, но – во дворце. Для меня не было в этом никакого противоречия.

И вот однажды – мне было, наверное, лет пять – гостивший у нас Конецкий решил почитать вслух свою новую прозу, еще неопубликованную. Начал читать, как я уже потом смог в том убедиться, первую главу романа, с которого, по сути, он начался как большой писатель, – «Кто смотрит на облака». Эта глава посвящена девочке из блокадного Ленинграда, в будущем – актрисе. Она стоит в очереди за хлебом. Раннее январское утро 1942 года, оцепеневший беззвучный город, сугробы, заиндевелые деревья, разрушенные здания, мосты, набережные, булочная с дверью, заколоченной досками вместо выбитого стекла, обессилевший полуживой людской поток... Мельчайшие детали, переживания, состояние мороза, голода, страха... Весь этот Мир вдруг был воссоздан так зримо... Я был потрясен. Настолько потрясен, что кружка с чаем, которую я держал, сидя на диване, выпала из руки – в это никто не верит, считая, что я вру, – и я поймал ее за ручку уже возле пола, не пролив ни капли. Наступила пауза. Потом Конецкий продолжил чтение. В тот день я, наверное, впервые осознал, что писателем можно быть.

Кроме того, родители давали мне читать такие книги, которые очень сильно эмоционально воздействовали на меня. И, видимо, мне хотелось что-то такое же написать самому. Что я читал уже в десятилетнем возрасте, если говорить о современной литературе? «Мертвым не больно» Василя Быкова, Солженицына в самиздате и т. д. Суровые книги. Отец не был диссидентом. Но он все правильно понимал.

Ну и, конечно, сам Псков, где, как я уже говорил, мы жили. В этом городе и вокруг него масса культурных, исторических слоев. Воображение работает там очень хорошо.

^ Вы окончили школу в Пскове?

– Нет, в Москве. Мы уехали из Пскова, когда мне было лет двенадцать, и поселились в общежитии аспирантов Академии общественных наук при ЦК КПСС на Садовой-Кудринской улице, рядом с планетарием и зоопарком. Родители отдали меня в школу, что была к нам поближе, – № 206. Она стоит на прежнем месте – прямо напротив дверей Драматического театра на Малой Бронной, правда, теперь уже с другой «начинкой» и под другим номером.

Это была чудовищная школа. Из псковской школы, где директриса сидела у входа и встречала каждого, обращаясь на «вы», где были и свой театр, и свое литературное объединение «Молодо-зелено» (кстати, рецензия на «Штиль» Ирины Роднянской, первая на этот рассказ, называлась в журнале «Юность» «Мололо-зрело», что меня очень позабавило), и все такое, я вдруг попал в страшную бурсу. Старые обшарпанные парты... Шестой класс, где учащиеся пьют на уроках водку из «чекушек», просунув соломинку в щель откидной крышки парты, где чудовищные драки, грубые казарменные нравы Словом, что-то совершенно жуткое!.. Пару месяцев я походил в эту школу. А потом перестал. С ноября по май я появился в ней лишь несколько раз. Учителя спохватились, между прочим, только в конце учебного года. Вызвали маму. После переезда в Москву она, до того как снова стала учительницей в вечерней школе, работала обычным клерком в Министерстве просвещения, в учебно-методическом совете.

Родители считали, что в глазах ученика учитель должен быть всегда прав. В общем, мама шла в школу с решимостью меня наказать. Как же так? Целый год не ходил в школу и не сказал об этом родителям! Но, поднявшись с первого этажа на пятый, где был кабинет директора, и увидев все вокруг себя опытным глазом, она вошла туда только с одним вопросом: «Где документы моего сына?».

^ Где же вы пропадали в учебное время?

– Ходил по Москве. Ездил па троллейбусе. Допустим, на «букашке» или «двадцатом» объезжал все Садовое кольцо. Ну, сколько можно сидеть в троллейбусе? Потом опять ходил... Помню только состояние погоды. Особенно зимой.

^ В общем, полная воля...

– При этом воля очень дискомфортная, одинокая. Новый, абсолютно чужой город, где у меня нет друзей. В течение почти целого года я был предоставлен сам себе... Думаю, это не прошло даром. Склонность к созерцанию, постоянные разговоры с самим собой... Наверное, я привык выстраивать так какие-то сюжеты...

Эти мои московские прогулки наложились на мои псковские гулянья по всему городу. Думаю, это было сильным стимулом к литературной работе.

А на следующий год мне опять сильно повезло – я попал в школу № 165, которую тогда перенумеровали в 69-ю. Это была хорошая спецшкола с английским языком.

В этой школе, еще до моего прихода, подполковником артиллерии в отставке Юрием Робертовичем Барановским и учительницей истории Валерией Семеновной Воробьевой был создан в то время единственный в Москве и, может быть, вообще в Союзе экспедиционный отряд. Это были походы. Но отнюдь не туристские. Получив добро от Музея вооруженных сил и Исторического музея, мы, тридцать школьников из разных классов, от седьмого до десятого, на все каникулы отправлялись в довольно глухие части страны. Как правило, туда, где было сочетание какой-то хорошей старины и, скажем, мест боев. Допустим, в Северную или Южную Карелию или в Ленинградскую область (ближние экспедиции во время коротких каникул). Базировались где-то в одном месте. А потом получали задание: «В течение трех дней вам надо пройти туда, туда, туда, собрать, что найдете, – оружие (теперь это страшновато звучит!), иконы, складни и т. п. для музейных экспозиций. Порасспрашивайте местных жителей, позаписывайте истории. К такому-то дню вы должны возвратиться в отряд. Ночевку найдете сами. Вот вам троим несколько банок тушенки, три рубля». Представляете? Уму непостижимо, как наши учителя рисковали! Мы шли по дорогам, усыпанным боеприпасами со времен войны. Выплавлять тол из расколотых снарядов на костре или бросать в костер патроны, коих просто море, было нашим любимейшим развлечением! В Москву мы привозили горы ржавых пулеметов и т. п.!

Тогда еще не было никаких так называемых поисковых отрядов, которые занимались захоронением останков павших солдат. Страна, которую мы увидели, была раскрытой братской могилой. На любом месте боя лежали кости. Причем по их расположению было видно, как шел бой. Особенно сильно это потрясло меня во время экспедиции по Мурманской области. Мы были на самой границе с Норвегией. Это вообще запретная зона! Печенга, бывшая Петсамо... Видели вышки с натовскими солдатами. Потом были в Лиинахамари, где находится база подводных лодок. А потом нас перевезли на грузовиках, «Уралах», на полуостров Рыбачий, где вообще нет людей, где сопки покрыты разноцветным лишайником – лето ведь! – и где море выбрасывало на берег пластмассовые, непонятно, из-под чего, канистры с кораблей.

Бои в этих местах шли до 1944 года. Ощущение, что время остановилось. Как будто кто-то специально разложил кости, черепа... Я находил в немецком разбитом блиндаже (блиндаж – это просто щель в скалах!) какие-то досочки с вырезанными профилями – девичьим, ребенка, с вырезанными молитвами на немецком языке и многое другое.

В общем, это был довольно любопытный экспедиционный отряд. Я, кстати, привел туда своего соседа по лестничной площадке Мишу Кожухова, который учился в одном классе с моим будущим другом Петей Алешковским, но в другой школе. И он настолько этим увлекся, что до сих пор весь в путешествиях! Вы, может быть, видели его телепередачи? Он довольно известный тележурналист.

Кому что давали эти экспедиции. Кто-то всю жизнь ходит на байдарках. Кто-то любит попеть под гитару. И вообще, интересно. Свобода. А я, в силу своей созерцательной натуры, просто очень много посмотрел. О жизни у меня были совершенно не книжные представления. Из этого, включая впечатления псковского детства, все как-то складывалось.

Тогда, еще не собираясь стать писателем (мне было тринадцать или четырнадцать лет), я написал, как сообразил только потом, свои первые рассказы. Мой отец эти рассказы аккуратно перепечатал на машинке. Недавно я их обнаружил. Прочитал. Думаю, вполне можно было бы публиковать. То есть тогда из-за цензуры было нельзя, а сейчас было бы не стыдно.

^ О чем эти рассказы?

– Один из них – на самом деле это, скорее, очерк – «Лоухи», о том. как в Лоухах, райцентре в Карелии, в клубе, где остановился наш отряд, я невольно оказался свидетелем вынесения приговора мужчине, который убил то ли собственную жену, то ли тещу и получил на моих глазах двенадцать лет. Я заснул на каких-то матах за бархатной портьерой. А когда проснулся, с той стороны уже началась выездная сессия суда. Помню, меня тогда сильно потрясло то, что слушание дела и вынесение приговора вместе заняли каких-то полчаса.

Потом этого мужчину увели...

Название другого рассказа – он из экспедиции в Смоленскую область – «Маленький Коля». А история такая. После какой-то тотальной пьянки вокруг – не нашей, разумеется, хотя мы там, как вы понимаете, многое себе позволяли, – мы зашли в избу, хозяина которой открыто презирала вся деревня, включая его родню. Он на печке, а они его шпыняют так, что о-го-го! Пришибленный такой человечек. Нас решили накормить. И во время ужина он рассказал, называя нас почему-то архитекторами, свою историю. О том, как попал в плен, как бежал, как после побега сидел в тюрьме, в Моабите. как потом снова бежал, вернулся на фронт, как потом у нас за плен его отправили в зону, как потом вернулся в родную деревню. И вот, за то, что он был в плену, его все презирают. Еще никакого «Архипелага ГУЛАГ» мы не читали.

В девятом классе я тоже писал. Что-то длинное. Все это – полная бредятина.

Потом, конечно, был период «книжности»...

По сути, я писал постоянно. И когда уже учился на филфаке МГУ, в параллель своим филологическим занятиям, и когда ушел в академический отпуск.

^ Филфак вы все-таки окончили?

– Нет, я проучился там четыре года. Точнее, с учетом «академки» три неполных курса. И поступил на первый курс ВГИКа.

Чем был вызван этот поворот судьбы?

– На филфаке к тому времени я чувствовал себя некомфортно. Во-первых, набралась куча хвостов – ленивый был, разгильдяй. Во-вторых, хотелось писать. В академическом отпуске я уже вполне твердо сказал себе: «Да, я буду писать».

Выбор был такой: либо Литинститут, либо ВГИК. Но уйти с филфака в Литинститут – все равно что менять, так сказать, хорошее мыло на плохое шило. А ВГИК – там кино показывают. Кроме того, можно получить профессию, которая будет тебя кормить, и при этом писать прозу в стол, потому что я не думал, что буду ее публиковать. Я хотел писать, чтобы быть свободным.

Наверное, я стал писателем в тот момент, когда приступил к работе над «Воскобоевым и Елизаветой». Я писал эту повесть двенадцать лет – где-то с 1979-го по 1991 год. Писал с огромными перерывами. Потому что порой просто становился в тупик – не хватало опыта и т. д.

Эта повесть стала моей лабораторией, в которой я вырабатывал собственный тон, язык... Нет, «вырабатывал» – не то слово! Я, по счастью, не допустил ошибку, кстати, довольно распространенную среди тех, кто пускается на дебют. То есть либо кому-то подражать, либо стремиться к непременной оригинальности стиля как таковой. Помню, когда я сказал девушке, за которой тогда ухаживал, что – пишу, она совершенно серьезно спросила: «А под кого ты пишешь?» – «В каком смысле? А "под кого" надо?» – «Под кого?» И тут же выдала джентельменский набор: Зощенко, Платонов, Булгаков, Замятин, Набоков...

^ По какому пути пошли вы?

– Я искал манеру, которая дала бы мне возможность наиболее естественно высказать то, что я, как мне кажется, хочу высказать. Так, чтобы я сам поверил в то, что написал. И довольно долго ее искал. То есть ее находил и... не находил. Поэтому по многу раз переписывал, выбрасывал уже написанное. Подсказок извне не было. Впрочем, одна все-таки была. Я понимал, что иду по каким-то странным, совершенно стилистически не сочетаемым путям. Как, допустим, сочетать Набокова с Платоновым?

Что до «Воскобоева и Елизаветы», то к началу 1990-х годов у меня оставалась ненаписанной треть. Никак не мог завершить эту повесть. И вот, приехав в Карелию – не помню, в 1990-м или 1991 году, – я вдруг сел и дописал ее очень быстро.

^ Как известно, литературный язык сценария – вы же не оставляли сценарной работы – имеет свою специфику. В связи с этим у вас были проблемы?

– Сценарная работа не повлияла на мой язык. Как будто работают два разных полушария головного мозга: одно пишет прозу, другое – киносценарии. Потому что сценарий – это действительно совершенно особый жанр. Слово в сценарии, который представляет собой план и чертеж будущего художественного мира, то есть фильма, не имеет никакого самостоятельного литературного значения. Хотя, конечно, стараешься писать так, чтобы в полной мере быть понятным режиссеру. Запахи, внутренние переживания персонажа, кроме тех случаев, когда он высказывает их в диалоге или закадровом «внутреннем» или «авторском» монологе, и прочее-прочее, что составляет существо прозы, здесь передавать абсолютно бессмысленно. Литературный язык сценария сугубо назывательный, описательный. Он тяготеет к шаблону. Лишен, ибо обязан быть лишен, самодостаточного поэтического содержания.

Кроме того, я не сделал еще одной ошибки. То есть я так много сделал ошибок в жизни, что могу с радостью говорить о том, где не ошибался. Я никогда не переводил свои сценарии в прозу и наоборот.

^ Почему бы сценариям не работать, так сказать, по полной программе? Что вас останавливало от подобных жанровых трансформаций?

– Во-первых, плодотворная лень. Во-вторых, я себе сразу сказал, что это совершенно разные профессии. Поэтому эти два языка у меня никогда не смешивались.

^ Вам вполне уютно сидеть на двух стульях?

– Сейчас уже нет. Мне за пятьдесят. Тратить время на сценарии не хочется. Кроме того, сценарная работа очень несвободная, очень зависимая от огромного количества людей, обстоятельств, требований и т. д. Работаешь и с продюсером, и с режиссером. Теперь еще появился такой диктатор, как телеканал, на который оглядывается любой продюсер или режиссер, потому что если телеканал не вкладывает деньги, то никакого кино не будет. А телеканалы часто грубо вмешиваются в сценарии. Требования очень жесткие – и довольно тупые. Это все утомляет, надоедает. И заниматься сценарным делом мне, как я уже сказал, расхотелось. Тем более что фильмов, которые бы меня сильно обрадовали (хотя я востребованный сценарист и у меня хорошая профессиональная репутация) нет.

^ Вам необходимо обсудить с кем-нибудь сюжет, проговорить его вслух?

– Нет, совсем нет. Я, вообще, очень закрытый в этом смысле человек. Никогда не читаю вслух написанных кусков. Но при этом во мне нет того суеверия, о котором говорит писатель Сицилатов – пародийный вариант меня же самого – из романа «Бухта Радости»: «Когда болтаешь о сюжете – о нем не мыслишь, попросту забалтываешь. Он с болтовней вытряхивается. Хотите написать, хотите сбросить груз – держите груз в себе до последней возможности...». Я могу смело рассказывать кому угодно о том, о чем пишу. Но вовсе не потому, что мне это необходимо. А так, спрашивают – отвечаю.

Однажды кто-то поинтересовался: «Не боишься, что сопрут сюжет, что кто-нибудь возьмется об этом написать?» – «Во-первых, никто не возьмется, потому что, когда я рассказываю о том, о чем хотел бы написать, никто не понимает, зачем об этом писать. А во-вторых, ну, напишите! Я же не против!» Всегда важно понять, зачем писатель берется за тот или иной сюжет.

^ После публикации «Шагов» сомнений, по-видимому, ни у кого не возникало: вы – писатель-реалист. И остаетесь им поныне. Чем вам интересен реализм?

– Реализм обладает по сравнению с другими литературными течениями и направлениями самыми неисчерпаемыми, самыми мощными возможностями. Потому что это самый свободный и наименее нормативный метод. Он в меньшей степени зависим от теоретических построений, выкладок, манифестов и т. д. Скажем, в авангарде шаг в сторону – расстрел, шаг в сторону – побег, по-скольку тот, кто считает себя авангардистом, не имеет права выйти за рамки концепции. И если он вдруг, допустим, взялся за психологический роман, то он уже как бы и не авангардист. А реалист может использовать достижения всех методов, всех направлений, исходя лишь из одной необходимости и сообразуясь с тем, что он хочет высказать.

То есть реализм для меня – метод наибольших возможностей и наименьшей корпоративной зависимости. Скажем, авангардист или постмодернист (хотя это и противоположные понятия) всегда в обойме. Реалист может быть сам по себе смело, потому что он наедине с языком.

^ После «Пролетария Елистратова» вы, если не ошибаюсь, рассказы писать перестали. Рассказы пишутся тяжелее, чем романы? Это так?

– В моем случае – так. Но в этом есть некая странность. Такого не должно быть. Профессиональный писатель должен писать много рассказов. Может быть, я недостаточно профессионален. Может быть, дело в том, что на малом объеме труднее высказать то, что подспудно хочешь высказать.

Мой любимый русский прозаик XX века, мастер «малой» формы Юрий Казаков – это совершенно гениальный, считаю, писатель, – по воспоминаниям тех, кто его хорошо знал, очень быстро писал рассказ. Садился за машинку и не вставал, пока его не достучит. Но потом очень долго-долго-долго давал ему отлежаться и очень долго его отделывал.

Чехов быстро писал рассказы. Хотя в последние свои годы он писал их не так много и уже довольно медленно.

Как-то обидно тратить на рассказ столько же времени, сколько на большую повесть или роман. А сейчас вообще непонятно, что делать с рассказами.

То есть?

– Боюсь, что этот жанр находится на грани исчезновения, поскольку его поддерживают только «толстые» журналы. Издательства рассказами не интересуются, кроме тех случаев, когда они удачно объединяются в роман. Как, скажем, «Сергеев и городок» Олега Зайончковского, где общий персонаж, единое место действия и т. д., или замечательный «Современный патерик» Майи Кучерской, где все в единой рамке, единой теме. Это – можно. А так, прийти в издательство и сказать: «Вот, я принес вам сборник рассказов», – такое представить трудно. Впрочем, может быть, кто-то и издает сборники рассказов. Конечно, рассказы печатают такие журналы, как «Русский репортер», «Cosmopolitan». Но это все теряется в общем печатном потоке...

Да, что-то я давно не садился за рассказ. Может быть, и сяду.

^ Были ли открытия у вас, как писателя, при работе над «Закрытой книгой» (1999)?

– Не знаю, открытия ли это? «Закрытая книга» – это первый роман, который я написал в своей жизни.

Роман, действительно, пишется совершенно не так, как все остальное. Ты на самом деле проживаешь с ним целую жизнь. Не потому, что долго его пишешь. А потому, что в нем так много всяких пригорков, ручейков, линий и т. д., что ты погружаешься в абсолютно счастливое состояние.

Лишних слов я не люблю. Это еще и сценарная выучка, которая оказалась полезной в литературе. Три слова в фильме – метр пленки. Об этом всегда надо помнить.

И вот, когда я закончил «Закрытую книгу» – это весь XX век, история целой семьи, – мне стало очевидно, что в довольно небольшой объем романного текста я могу вогнать очень большой объем жизни и смысла. И вогнать так, что это не будет, так сказать, спрессованной, неудобочитаемой прозой. И меня это, конечно, очень порадовало. То есть я понял, что нашел метод организации материала, который позволяет, с одной стороны, уместить очень многое в малый объем, а с другой – оставаться относительно легким для восприятия, прозрачным. Если вдуматься, «Закрытая книга» – достаточно простая книга. Там не надо продираться сквозь текст и сквозь мысль. Мне кажется, она легко читается. «Бухта Радости» в этом смысле посложнее, погуще, посуггестивнее. И по объему – тоже больше.

Почему одна и та же вещь у вас может называться то повестью (как, например, роман «Закрытая книга»), то романом (как, например, повести «Поворот реки» и «Призрак театра»)?

– Это все предположения литературных критиков и уловки издателей. Одни считают «Дорогу обратно» повестью, другие – рассказом. «Призрак театра» в «Знамени», где он печатался (2003, № 6), был назван повестью. Тем более что и его первоначальное название – «Театральная повесть». А у издательства «Время» была иная позиция: «Зачем мы будем публиковать повесть? Это роман». – «Да ради Бога! Пусть будет романом. Назовите хоть эпопеей!» С «Поворотом реки» та же самая история.

Про «Бухту Радости» один из членов букеровского жюри сказал мне: «Это же повесть, а не роман!» Я спорить не стал, но спросил его: «А жанровый подзаголовок "Жизни Клима Самгина?"» Он не помнил. Пришлось напомнить: «Повесть».

Думаю, что применительно к русской литературе – я давно уже на эту тему рассуждал – слова «повесть» и «роман» на самом деле не суть определения разных жанров, а синонимы. Повесть – это русский роман.

Да, существует романное западное мышление, которое отличается если не сознательным обнажением приема, то его заведомой обнаженностью. В русской повести, или русском романе, при исключительной внутренней организованности, не видимой неискушенному глазу, неизбежна иллюзия полной художественной свободы, поэтического произвола, едва ли не гениального хаоса. То есть относительно объемное распространенное повествование можно назвать повестью, а можно – романом.

Я больше скажу. Во времена моей филфаковской юности не было ничего увлекательнее теории жанров. Но, как прозаику, она мне сейчас ничего не дает. Сейчас я так далеко зашел в своем невежестве, что всю прозу делю па два жанра: сказка и быль.

^ С чем связана ваша долгая – целых пять лет (2003 – 2007) – работа над «Бухтой Радости»?

– Я не предполагал, что буду писать именно этот роман. Обдумывал другой – «Хор». Мои погибшие родители, хотя и учились на филфаке ЛГУ в одной группе, по сути, познакомились в академическом хоре этого университета (хором руководил Г. Сандлер). И я не то чтобы планировал рассказать эту семенную историю. Мне хотелось на примере нескольких персонажей, поющих в знаменитом университетском хоре с 1951-го по 1956 год, рассказать историю одного поколения. Посмотреть на «шестидесятников» как бы со своей колокольни.

Написал довольно большой кусок – с весны 1953 года в Ленинграде. И – застрял. Все настолько изменилось... То есть какие-то реалии, детали и т.д. восстанавливаются, но не настолько, чтобы заполнить ими пространство прозы.

А «Бухту Радости» я начал писать, во-первых, потому что, будучи завсегдатаем этой бухты – прогулки на «ракете» по каналу имени Москвы я совершал тогда довольно регулярно, – пытался представить на своем месте некоего персонажа. И так вышло, что какие-то смыслы, чувства, которые думал вложить в «Хор», естественным образом перетекли в «Бухту...». Во-вторых, к работе над этим романом меня подтолкнула история, рассказанная приехавшим к нам в гости Марком Липовецким, о предполагаемом в 1930-х годах строительстве нового центра Москвы – с Домом правительства, наркоматами, гостиницами, театрами, новыми жилыми кварталами, проспектами, стадионами и т. д. – за Северным Речным вокзалом. Как я узнал от Марка много позже, после того как роман вышел, он пересказал мне содержание одной статьи в сборнике «Советское богатство», изданном «Академическим проектом». Я, правда, этот сборник не нашел и статью не прочел. Да уже и ни к чему.

Это был не предумышленный, не продуманный до конца роман. Он сам себя во многом выстраивал. Словом, произрастал медленно.

^ Вы перечитываете свою прозу?

– Нет, не перечитываю. Если только иногда. Фрагментами. Ну, допустим, иногда спьяну могу сесть и что-нибудь такое подлиннее прочитать и сказать: «А ничего!..»

Я очень быстро отчуждаюсь от написанного. Как только я увидел свою вещь в типографском варианте, она уже не моя.

^ Будущее за…

– …думаю, что все-таки за беллетристикой и за настоящей прозой.

Насколько вы, как писатель, позволяете вмешиваться в текст личным переживаниям?

– Все больше позволяю. Раньше – стеснялся. Использовал только какие-то свои состояния. Созерцательные. А сейчас – в большей мере это, конечно, относится к «Бухте Радости», впрочем, и к «Закрытой книге» тоже – использую совершенно беззастенчиво. И, надо сказать, правильно, что так делаю. Это продуктивно. Не использовать такую хорошую штуку, как личные переживания, – рационально их переосмысляя и, конечно, все-таки переплавляя, – глупо! Это, кстати говоря, и очень хороший способ избавиться от них.

Один мой друг все время говорил мне, что лучше всего у меня получаются те герои (очень простые люди), в которых я вкладываю всю свою экзистенцию, собственный опыт, переводя этот опыт на их язык.

Например?

– Считается, что персонаж «Шагов» Иван Королев – это я, но словно имплантированный в совершенно убогого человека. На самом деле в этом есть резон. В капле воды можно увидеть весь мир. Мне дорог этот принцип. Когда работаю с персонажами, я всегда исхожу из того, что в каждом из них, даже если кто-то с одной извилиной и знает всего три слова, может быть весь мир. Только при таком подходе можно сделать хорошего объемного персонажа. Трудность только в том, чтобы он все-таки мыслил не так, как ты. Может быть, даже и вообще не мыслил, да?

Важно быть готовым каждому персонажу отдать весь свой опыт, который ты сам, допустим, можешь осмыслить, а он – нет.

Ваши герои – как правило, жители Пскова, или Хнова, или их окрестностей («Дорога обратно», «Шаги», «Березовое поле», «Повесть о потерянном», «Воскобоев и Елизавета», «Поворот реки»). И даже если Псков не назван («Закрытая книга»), догадаться о том, что речь идет именно об этом городе, нетрудно по топонимике. Псков и Хнов – это одно и то же?

– Нет-нет-нет, не одно и то же. Псков – это город, как я уже говорил, гигантских культурных слоев, исторических традиций. А Хнов – это типичный городок типа Новоржева.

^ Так он есть на самом деле?

– На самом деле – это даже смешно! – есть. И даже, как выяснилось, не один. Мой американский переводчик спросил: «В чем смысл того, что действие происходит у вас в Сибири?» – «Как в Сибири?!» – «Я взял карту Географического общества Англии и нашел Хнов в Сибири». Какой-то Хнов есть и на Кавказе. Эти совпадения совершенно случайные.

Хнов, как тот же Новоржев или Гдов, Луга, Шаталово, Починок, – это, по сути, ни город, ни деревня. Вся Россия этим полна. Здесь нет ничего, кроме невзрачных строений: гарнизон, клуб, он же кинотеатр, рыночек, одна небольшая улица – на ней избы стоят, иногда еще несколько панельных трехэтажек. Ну, может, осталось какое-нибудь старое городище, но никто из местных жителей не знает, что это такое. Все забыто. Никаких культурных слоев нет. Главное – природа и люди, которые в отношениях друг с другом сами выстраивают какой-то свой мир. Остальное там совершенно не интересно.

Город, в котором происходит действие «Закрытой книги», – это, конечно, Псков. Главное – это город с преданиями.

^ С теми самыми, «заветными»...

– Да, с теми самыми... А в Хнове преданий быть не может. Кроме, например, таких: кто-нибудь кого-нибудь спьяну убил, и об этом происшествии потом годами рассказывается. Причем Хнов и Пытавино абсолютно зеркальны, то есть они совершенно одинаковы.

Но, похоже, провинция вам немного наскучила? В ваших последних по времени вещах – «Призрак театра» и «Бухта Радости», где Хнов снова появляется, правда, ненадолго, – главные события вы переносите в Москву и Подмосковье.

– Нет, провинция мне вовсе не наскучила. Просто определенный, скажем, набор смыслов, который связан прежде всего с каким-то преданием моего детства или моими личными переживаниями, я действительно исчерпал. То есть я исчерпал то, что знал, и то, что хотел сказать. А провинция как существующая реальность, которую я еще надеюсь и познать, и описать, нынешняя, особенно сегодняшняя, мне страшно интересна. И я, слава Богу, снова стал по ней ездить – по приглашениям библиотек и т. д. И я, конечно, буду и дальше писать о провинции. Будет ли это Хнов или что-то другое, пока не знаю. О той же современной деревне я намерен писать очень серьезно. У меня даже есть весьма конкретные идеи на этот счет. Я не то что собираюсь возрождать традиции деревенской прозы – это невозможно. Но просто поискать какие-то сегодняшние смыслы в непохожести моей жизни на жизнь совсем других людей.

Почему со страниц почти исчез – со слабостями, но, так сказать, без изъянов – современный герой? Такой, как учитель географии В. В. («Закрытая книга»), который и после смерти продолжает «жить в живой молве». Разумеется, речь идет о «его исключительной доброй» славе.

– Но у В. В. была масса изъянов!

^ Скорее, это все-таки слабости...

– Нынешняя Россия – это все-таки страна рефлексирующих людей, ожидающих решения своей судьбы от других, со стороны. В большинстве своем они таковы. Что тут поделаешь? Активный, сильный, преодолевающий все трудности и при этом человечный персонаж – персонаж уже, по сути, экзотический.

^ По тому или иному художественному тексту можно определить, в каком настроении он был написан?

– То, что всегда точно влияет на художественный текст и что всегда точно можно определить, – это в какое время суток он написан. Есть проза дневная и ночная. Например, когда читаешь Толстого, понимаешь, что он пишет по утрам и днем. А когда читаешь Достоевского, понимаешь, что он пишет по ночам. Дело в особой нервности, передающейся слогу, особой взвинченности состояния. То есть это взвинченное ночное состояние всегда передается читателю.

А настроение... Лучше вообще не писать, если понимаешь, что настроение слишком действует на тебя.

Сейчас я вынужденно – моя любимая ручка гикнулась, за тринадцать лет она выработала свой ресурс, – пишу на компьютере. А раньше, когда писал ручкой, я всегда с утра мог понять, стоит садиться за стол или не стоит: начинаешь писать первую фразу, и по почерку все ясно. Если почерк у тебя разваливается, буквы летят туда-сюда, это значит, что ты в очень плохом состоянии или настроении. Ты – не в форме, даже если и чувствуешь себя в форме. Тогда, повторяю, лучше вообще не писать. А если видишь, что строка упругая, почерк упругий, буквы крупные, – все нормально. Можно писать.

^ Тему «жить жизнью», начиная с вашего дебюта в литературе и до сих пор, вы проводите довольно настойчиво...

– Да, конечно... Тем не менее всегда по-разному воспринимают мою прозу. Дамы, например, спрашивают: «Отчего так все безысходно? Что же все так мрачно?» Однажды я не выдержал и сказал: «Как хорошая литература, так сразу – "мрачно!"»

^ С чем же все-таки связана ваша настойчивость в проведении этой темы?

– С жизнелюбием. Есть жажда жизни, которую я в себе культивирую, когда она вдруг пропадает. Это – во-первых. Во-вторых, зачем писать ради того, чтобы сказать, что жить не стоит? В таком случае это бессмысленное занятие. Поэтому я очень не люблю одного ныне модного писателя, о ком говорят, что он гений, которого проворонили. Может, он и гениальный. Но мне он совершенно не нужен.

^ На что вы ориентируетесь в работе над стилем?

– Давид Самойлов говорил, что учится писать у русской прозы. А я учусь писать у русской поэзии. И учусь прежде всего чему? Средствами языка наиболее лаконично передать как можно больше не информации – это просто, – а того, что иначе не передашь.

Собственно говоря, моя установка такая: если хочешь выразить какую-то мысль – публицистическую, информативную, философскую, и она у тебя уже сформулирована, выскажи ее – напиши статью, выступи на конференции и т. д. А проза нужна для того, чтобы высказать то, что другим способом выразить нельзя.

Я никогда не думаю о стиле. Я думаю, как найти это единственное слово или единственный порядок слов, который наиболее адекватно выразит то, что я иначе выразить не могу.

^ Почему литературный язык так легко подчиняется новым веяниям в виде сленга, жаргона, блатной лексики?

– Литературный язык не подчиняется сленгу и т. п. Любая субкультура, собственно говоря, стремится к тому, чтобы стать частью культуры и утвердиться в ней. Что-то – входит, что-то – отбрасывается. Писатели, как правило, стремятся говорить на языке современного поколения. Для меня это не очень характерно. Поколению свойственно искать писателя, который говорит на его языке, да? В этом смысле очень точно попала Людмила Улицкая. Она говорит на языке именно своей среды, своего поколения и т. д. Таким был, вне всякого сомнения, Пушкин. Услышав в поэме «Руслан и Людмила» простую, ясную, внятную и вместе с тем пиитическую, увлекательную речь, читатели признали: «Наконец поэт заговорил нашим языком». Потом язык поколения стал иным, а Пушкин остался самим собой. Точнее, он изменился так, что пошел в сторону и, в общем-то, перестал быть популярен как прежде, – до определенного времени, уже посмертного.

^ Ваши книги предполагают неторопливое чтение. А как читаете вы?

– Когда-то, в эпоху моды на быстрое чтение, Дмитрий Сергеевич Лихачев говорил о том, что пора учиться читать медленно. С годами читаю все медленнее. Потому что так интереснее читать! Так что я читаю медленно.

^ Андрей, а вы счастливы?

– Да. Я свободен и не одинок, не знаю, что такое скука, и занят самым увлекательным делом на свете. У меня нет начальников и, главное, подчиненных. Я живу в нешуточную эпоху. В моей жизни немало боли, но я благодарен Богу за эту боль – она напоминает мне о том, что я еще живой человек. а не ходячий мусоропровод. Мне не на что жаловаться и некому завидовать.

Литература об Андрее Дмитриеве

Аросев, Г. Разрыв шаблона / Г. Аросев // Вопросы литературы. – 2010. – № 4. – С. 84-95.

Свободнее реализма нет ничего // Вопросы литературы. – 2009. – № 3. – С. 353-389.

Огрызко, В. Немодный знаковый писатель / В. Огрызко // Лит. Россия. – 2008. – № 13. – С. 4.

Булкина, И. Андрей Дмитриев. Дорога обратно / И. Булкина // Знамя. – 2006. – № 7. – С. 192-196.

Адамович, М. Соблазненные смертью: мифотворчество в прозе 90-х / М. Адамович // Континент. – 2002. – № 114. – С. 405-419.

Сетюкова-Кузнецова, М. Загадка Пытавина / М. Сетюкова-Кузнецова // Литература. – 2000. – № 16. – С. 14-15.

Немзер, А. Чем откровеннее, тем загадочнее / А. Немзер // Дружба народов. – 1996. – № 10. – С. 157-170.

Дмитриев, А. Мифология свободного полета / А. Дмитриев // Лит. газ. – 1994. – № 23. – С. 5.
Произведения Андрея Дмитриева в литературно-художественных журналах

Дмитриев, Андрей. Бухта радости : роман / А. Дмитриев // Знамя. – 2007. – № 4.

Дмитриев, Андрей. Воскобоев и Елизавета : повесть / А. Дмитриев // Дружба народов. – 1992. – № 7.

Дмитриев, Андрей. Дорога обратно : повесть / А. Дмитриев // Знамя. – 2001. – № 1.

Дмитриев, Андрей. Закрытая книга : роман / А. Дмитриев // Знамя. – 1999. – № 4.

Дмитриев, Андрей. Крестьянин и тинейджер : роман / А. Дмитриев // Октябрь. – 2012. – № 2.

Дмитриев, Андрей. Повесть о потерянном / А. Дмитриев // Дружба народов. – 1991. – № 1.

Дмитриев, Андрей. Поворот реки : повесть / А. Дмитриев // Знамя. – 1995. – № 8.

Дмитриев, Андрей. Призрак театра : повесть / А. Дмитриев // Знямя. – 2003. – № 6.

Дмитриев, Андрей. Пролетарий Елистратов : рассказ / А. Дмитриев // Дружба народов. – 1991. – № 12.


Составитель: гл. библиограф Пахорукова В. А.

Верстка: Артемьева М. А.

Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

«Русский Букер» Андрей Дмитриев лауреат премии 2012 года Дайджест Курган 2012 iconБиография Иван Бунин родился 10(22) октября 1870 года в старинной...
Русский писатель, поэт, почётный академик Петербургской академии наук (1909), лауреат Нобелевской премии по литературе 1933 года

«Русский Букер» Андрей Дмитриев лауреат премии 2012 года Дайджест Курган 2012 iconИнформационно-библиографический отдел Литературные премии 2012 Дайджест
Шведская академия в начале каждого года на основании присланных номинаций, значатся до 350 имен писателей и поэтов. В апреле этот...

«Русский Букер» Андрей Дмитриев лауреат премии 2012 года Дайджест Курган 2012 icon13 дней / 12 ночей Групповой тур русскоговорящим гидом
Даты заездов 2012: 10. 06. 2012 – 22. 06. 2012, 15. 07. 2012 – 27. 07. 2012, 12. 08. 2012 – 24. 08. 2012, 16. 09. 2012 – 28. 09....

«Русский Букер» Андрей Дмитриев лауреат премии 2012 года Дайджест Курган 2012 iconОтчет г. Новосибирск 20 декабря 2012 года
«Инвестиционный портал Новосибирской области» за период с 25 мая 2012 года до 20 декабря 2012 года в соответствии с гражданско-правовым...

«Русский Букер» Андрей Дмитриев лауреат премии 2012 года Дайджест Курган 2012 iconБаткаева Ирина Александровна, кандидат экономических наук, профессор,...
РФ, лауреат премии правительства РФ в области образования. Почетный работник высшего профессионального образования РФ

«Русский Букер» Андрей Дмитриев лауреат премии 2012 года Дайджест Курган 2012 iconГоу спо «кит» ул. Климасенко, 17, г. Новокузнецк, т: 535738 приказ...
На основании протокола №3 от 08. 08. 2012, №4 от 08. 08. 2012, №5 от 08. 08. 2012, №6 от 08. 08. 2012, №7 от 09. 08. 2012, №8 от...

«Русский Букер» Андрей Дмитриев лауреат премии 2012 года Дайджест Курган 2012 iconАктерское агентство "Жар- птица"
Елены Образцовой, (участник) "Ритмы Юности" (лауреат), "Голосистыйсоловей" (лауреат), "Красота, Мода, Музыка" (лауреат), "Улыбка...

«Русский Букер» Андрей Дмитриев лауреат премии 2012 года Дайджест Курган 2012 iconИнформационная справка по эффективности антикоррупционной работы...
В период с 11. 01. 2012 по 29. 06. 2012 года по антикоррупционной направленности были проведены следующие мероприятия

«Русский Букер» Андрей Дмитриев лауреат премии 2012 года Дайджест Курган 2012 iconПлан воспитательной работы на апрель 2012 года 1
Представление прокурора Гродненской области «Об устранении нарушений законодательства о профилактике безнадзорности и правонарушений»...

«Русский Букер» Андрей Дмитриев лауреат премии 2012 года Дайджест Курган 2012 iconЗао «издательский дом ридерз дайджест» 2012 оглавление общие положения 3
Формулировки согласия на обработку персональных данных, используемые в Компании 16

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
vbibl.ru
Главная страница