2. глобальные проблемы цивилизации




Название2. глобальные проблемы цивилизации
страница4/14
Дата публикации17.03.2013
Размер1.46 Mb.
ТипДокументы
vbibl.ru > Химия > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14

^ С. Л.ФРАНК

...В довоенное время, в то столь недавнее и столь далекое уже от нас время, которое кажется теперь каким-то невозврат­ным золотым веком, все мы верили в «культуру» и в культурное развитие человечества. Нет надобности здесь давать логиче­ски точное определение этого довольно туманного идеала, доста­точно конкретно очертить духовную настроенность, выражавшую­ся в вере в него. Нам казалось, что в мире царит «прогресс», постепенное и непрерывное нравственное и умственное совер­шенствование человечества, неразрывно связанное с таким же совершенствованием его материальной и правовой жизни. Мы восхищались культурой Европы и скорбели о культурной отста­лости России. В Европе мы во всем усматривали признаки «куль­туры»: в обилии школ, во всеобщей грамотности, в том, что каж­дый рабочий и крестьянин читает газеты и интересуется поли­тикой, в уважении власти к правам граждан, в жизненном ком­форте, в удобстве путей сообщения, в высоком уровне научных знаний, в широкой гласности и чувстве собственного достоин­ства,

*Churchill W. S. Amid these storms. Thougths and adventures. 1932. P. 274. Я вернусь к этому вопросу в другом месте.

** Вопрос о биогеохимических функциях организма я излагаю во второй части своей книги «О химическом строении биосферы» (см. прим. 1).

в трудолюбии и промышленном богатстве, в общей налаженности и упорядоченности жизни — и еще во многом другом, что было бы слишком долго пересказывать. Конечно, мы не закрывали глаз и на темные стороны европейской жизни — мы замечали в ней и эгоизм, и мелочность, и мещанскую пошлость и ограни­ченность, и обилие «буржуазных предрассудков», и жестокость репрессий в отношении нарушителей буржуазного права и мо­рали, и слепой и хищнический национализм. Но в большинстве случаев нам казалось, что эти темные стороны суть еще непреодо­ленные остатки прошлого, которые сами собой постепенно будут устранены дальнейшим развитием культуры; ...основной фунда­мент культуры и мирной гражданственности казался незыблемо заложенным в Европе, и мы мечтали, что Россия скоро войдет, как равноправный член, в мирную, духовно и материально благо­устроенную семью культурных народов Европы. Варварская эпоха смут, международных и гражданских войн, нищеты и бесправия казалась во всяком случае отошедшей в безвозвратное прошлое, окончательно преодоленной гуманитарным развитием нового времени.

Поэтому когда разразилась великая европейская война, она оказалась для большинства русских образованных людей совершенной неожиданностью, так что еще за несколько дней до ее начала, когда все ее симптомы были уже налицо, почти ни­кто не верил в ее возможность. Когда она стала уже совершив­шимся фактом, она еще продолжала казаться каким-то великим недоразумением, какой-то несчастной случайностью, результатом преступной воли кучки милитаристически настроенных правите­лей Германии. Никто еще не мог поверить в длительность, жесто­кость и разрушительный характер этой войны: она казалась не естественным результатом и выражением духовно-обществен­ного состояния Европы и не великим историческим событием, знаменующим новую эпоху, а случайным эпизодом, болезненным, но кратким перерывом нормального культурного развития. Когда война затянулась на годы и обнаружила и чудовищность своих опустошений, и жестокость своих средств, и отчаянное, смер­тельное упорство воюющих сторон, отношение к ней стало по­немногу меняться; тогда каждой из воюющих сторон — в том числе и нам, русским,— стало казаться, что вернуться к нормаль­ной культурной жизни можно, только уничтожив врага, оконча­тельно устранив самый источник войны. Война была объявлена последней войной, направленной на прекращение всяких войн, на окончательное установление мирных и честных демократи­чески-правовых начал и в отношениях между народами. Когда разразилась русская революция — столь желанная для большин­ства русских с точки зрения их идеала внутренней политики — и за ней последовали массовое дезертирство и самовольная лик­видация войны, большинство русских снова с патриотической го­речью ощутило, что Россия еще не доросла до гражданской зре­лости Европы, что она сама себя вычеркнула из состава евро­пейских государств, борющихся за свое существование и свою культуру. Большевизм и анархия казались злосчастным уделом одной только отсталой России, все той же несчастной России, которая, в отличие от Европы, никак не может наладить своей жизни.

И тут неожиданно грянула германская революция, и многие сразу же, хотя и смутно, почувствовали, что — при всем раз­личии и внешнего, и внутреннего политического положения Рос­сии и Германии — их постигла какая-то общая судьба, что миро­вая война завершается какой-то мировой смутой...

А затем стало очевидным, что в этой войне вообще нет по­бедителей, что общечеловеческая бойня, истребившая миллионы людей и разорившая всех, кроме отдельных хищников и маро­деров, кончилась безрезультатно, не искуплена ничьим счастием и успехом. Все державы, хотя и не в одинаковой мере, истощены и ослаблены, все подавлены и внутренними раздорами, и неупо­рядоченностью внешних отношений; большинство победителей не знают, что делать с своей победой, и стараются — тщетно — сами загладить ее печальные последствия; другие в ослеплении губят сами себя и становятся предметом общей ненависти своим желанием во что бы то ни стало добить побежденных. Во внут­ренней политике на очередь дня становятся злобно-бессмысленные политические убийства — по большей части честных людей, отдающих себе отчет в ужасе положения и старающихся найти выход из него. В частной хозяйственной жизни господствует все­общий упадок трудолюбия и производительности труда, жажда легкой наживы, спекуляция на народном бедствии; пресловутая немецкая честность и деловитость, казалось, глубоко укоренен­ные многовековым культурным развитием, сметены вихрем, точно внешние одеяния, не имеющие никакой собственной опоры в лич­ности...

И среди этого всеобщего смятения и маразма как мало при­знаков духовного осмысления жизни и стремления к подлинному духовному возрождению! Когда теперь мы, русские, материаль­но и духовно обнищавшие, все потерявшие в жизни, ищем поуче­ния и осмысления у вождей европейской мысли, у которых боль­шинство из нас привыкло раньше учиться, мы, заранее склонные к смирению, всегда чуждые национального самомнения и менее всего способные на него в эту несчастную для нас эпоху, с изум­лением узнаем, что, собственно, учиться нам не у кого и нечему, и что даже наученные более горьким опытом наших несчастий, испив до дна чашу страданий, мы, пожалуй, сами можем научить кое-чему полезному человечество. Мы, по крайней мере, уже тем опередили его, что у нас меньше осталось иллюзий и призрачных верований. Мы чувствуем себя среди европейцев, как Сократ среди своих соотечественников, у которых он хотел чему-нибудь научиться, пока не признал, что он — мудрее всех, потому что он, ничего не зная, по крайней мере, отдает себе отчет в своем неве­дении, тогда как все остальные, ничего не зная, не знают даже своей собственной духовной нищеты!

Мы изобразили резкими, схематическими штрихами процесс падения веры в европейскую культуру, подчеркнув отдельные сильные толчки, исходившие от крупных внешних событий и один за другим расшатывавшие эту веру. В действительности, конеч­но, процесс этот гораздо сложнее; он совершался более посте­пенно и неприметно, будучи результатом накопления множества разнородных, и сильных, и бесконечно малых впечатлений. И эти впечатления были только поводами для него; как все глубокие духовные и жизненные перемены, он осуществлялся спонтанно, шел из каких-то невидимых глубин души и в точности психоло­гически необъясним. Что-то умерло в нашей душе; былой жар, былые восторги испарились, и мы с трудом вспоминаем о них; мы состарились и духовно охладели, и сами не знаем, как это случилось. Так, старики, глядя на образ возлюбленной своей юности, думают: «Как мог я так увлекаться и безумствовать? Как мог я не замечать пустоты, глупости, ординарности этого хорошенького личика? Как мог я считать божеством слабое, обычное человеческое существо, затрачивать на него свою душу?» Какая-то любовь, какой-то наивный пыл безвозвратно потухли в душе. Мы идем по красивым, удобным, благоустроенным ули­цам европейских столиц, которыми мы прежде восторгались, и не понимаем, что в них хорошего: ровная плоскость асфальта, однообразные высокие дома пошлой архитектуры; гудят и мчатся автомобили, развозя праздных жуиров, жадных спекулянтов или озабоченных, духовно пустых «деловых людей»: внутри домов — десятки и сотни одинаковых квартир мещанского уклада, в кото­рых копошится разбитый на семейные ячейки людской муравей­ник — чему тут радоваться? Тоска, тоска беспросветная! Мы видим кучера или шофера, читающего газету на своем сиденье — в какой восторг перед его просвещенностью и политической соз­нательностью мы приходили раньше при этом зрелище! Теперь мы равнодушно проходим мимо, а если живем в Германии, то злоб­но думаем: «Наверное, тоже играет на бирже» и уверены, что теперь мы оцениваем это явление правильнее, чем прежде. Где трепет, с которым мы когда-то всходили на галереи европейских парламентов и прислушивались к страстным, вдохновенным речам политических ораторов? Едва ли мы читаем внимательно эти речи и в газетах, а если и пробежим глазами, то с равно­душием и скукой; мы заранее знаем их содержание: либо безот­ветственная демагогия, либо официально-лицемерное провоз­глашение каких-либо священных принципов, в которые никто не верит и которые никогда не осуществляются, оправдание какого-нибудь зла под тем или иным высоким предлогом, либо, наконец, сознание своего бессилия и безвыходности положения; от всей текущей политики на нас уже заранее веет или человеческой глупостью, или человеческой подлостью, или тем и другим вместе, и во всяком случае — пошлостью, унынием, безнадежностью серых будней.

Не радует нас больше и прогресс науки и связанное с ним развитие техники. Путешествия по воздуху, этот птичий полет, о котором человечество мечтало веками, стали уже почти буд­ничным, обычным способом передвижения. Но для чего это нуж­но, если не знаешь, куда и зачем лететь, если на всем свете царит та же скука, безысходная духовная слабость и бессодержа­тельность? А когда подумаешь, что единственным реальным ре­зультатом этого развития воздушных сообщений является воз­можность превратить войну в быстрое и беспощадное убийство населения целых стран, в кошмарно-апокалипсическое истребле­ние европейского человечества огнем с неба, то трудно духовно ув­лечься его успехами и разве только в припадке безумного отчаяния можно злорадно усмехнуться сатанинской мечте о самоуничтоже­нии гибнущей Европы. Общее развитие промышленной техники, накопление богатства, усовершенствование внешних условий жизни,— все это вещи неплохие и, конечно, нужные, но нет ли во всем этом какой-то безнадежности работы над сизифовым кам­нем, раз неудержимое влечение к промышленно-торговому раз­витию привело через войну к всеобщему разорению и обнищанию? Возможна ли сейчас еще та юная, наивная вера, с которою рабо­тали над накоплением богатства и развитием производства целые поколения людей, видевшие в этом средство к достижению какой-

то радостной, последней цели? И нужно ли, в самом деле, для человеческого счастья это безграничное накопление, это превра­щение человека в раба вещей, машин, телефонов и всяческих иных мертвых средств его собственной деятельности? У нас нет ответа на эти вопросы; но у нас есть сомнения и недоверие, кото­рых мы прежде не знали.

А духовные ценности европейской культуры, чистые и само­довлеющие блага искусства, науки и нравственной жизни? Но и на все это мы невольно смотрим теперь иным скептическим взором. О нравственной жизни мы не будем здесь говорить — это особая, и особенно тяжкая тема, о ней речь впереди. Здесь достаточно сказать, что мы как-то за это время утеряли веру именно в самое наличие нравственной жизни, нравственных устоев культурного человечества; все это именно и оказалось неизмеримо более шат­ким, двусмысленным, призрачным, чем оно казалось ранее. В искусстве самое великое мы видим в прошлом, современность же — не будем произносить никаких приговоров о ней, претендую­щих на объективность и обоснованность, но в ней нет художе­ственного движения, способного захватить и окрылить нас, скра­сить тоску нашей будничной жизни и давать нам радостные слезы умиления перед истинной вечной красотой. А вместе с тем после пережитых испытаний произошел какой-то душевный сдвиг, в силу которого для нас потускнело многое из прошлого. Всякая лирика и романтика в живописи, поэзии и музыке, всякая субъек­тивная утонченность, экзальтированность, изысканность и идеали­стическая туманность, в которых еще так недавно мы находили утеху, не только не радует, но раздражает нас и претит нам: мы ищем — и не находим — чего-то простого, существенного, бес­спорного и в искусстве, какого-то хлеба насущного, по которому мы духовно изголодались. А наука? Но и наука перестала для нас быть кумиром. Толстые ученые книги, плоды изумительного при­лежания и безграничной осведомленности, всякие научные школы и методы не внушают нам прежнего почтения и как-то не нужны нам теперь. Яснее прежнего мы видим, сколько ограниченности, бездарности, рутинерства, словесных понятий, лишенных реаль­ного содержания, скрыто в этом накопленном запасе книжного знания и как мало, в конце концов, в большинстве «научных» про­изведений свежей мысли, ясных и глубоких прозрений. И иногда кажется, что вся так называемая «наука», к которой мы также раньше относились с благоговением неофитов и ученическим рвением, есть только искусственный способ дрессировки бездар­ностей, что настоящие умные и живые мыслители всегда выходят за пределы «научности», дают нам духовную пищу именно потому, что ничего не изучают и никак не рассуждают, а видят что-то новое и важное, и что этому не может научить никакая наука,— или же, что в этом и состоит единственная подлинная наука, которой еще так мало в том, что слывет под именем науки...

Если мы попытаемся теперь систематизировать эти впечат­ления и оценки и хоть до некоторой степени подвести им объективный, обоснованный итог, то мы можем выразить его, как мне кажется, в двух основных положениях. Во-первых, мы потеряли веру в «прогресс» и считаем прогресс понятием ложным, туман­ным и произвольным. Человечество вообще, и европейское чело­вечество в частности, вовсе не беспрерывно совершенствуется, не идет неуклонно по какому-то ровному и прямому пути к осу­ществлению добра и правды. Напротив, оно блуждает без предуказанного пути, подымаясь на высоты и снова падая с них в бездны, и каждая эпоха живет какой-то верой, ложность или односторон­ность которой потом изобличается. И в частности, тот переход от «средневековья» к нашему времени, то «новое» время, которое тянется уже несколько веков и которое раньше представлялось в особой мере бесспорным совершенствованием человечества, освобождением его от интеллектуальной, моральной и общедухов­ной темы и узости прошлого, расширением внешнего и внутрен­него кругозора его жизни, увеличением его могущества, осво­бождением личности, накоплением не только материальных, но и духовных богатств и ценностей, повышением нравственного уровня его жизни — это «новое время» изобличено теперь в на­шем сознании как эпоха, которая через ряд внешних блестящих успехов завела человечество в какой-то тупик и совершила в его душе какое-то непоправимое опустошение и ожесточение. И в ре­зультате этого яркого и импонирующего развития культуры, просвещения, свободы и права человечество пришло на наших глазах к состоянию нового варварства.

«Прогресса» не существует. Нет такого заранее предуказанного пути, по которому бы шло человечество и который достаточ­но было бы объективно констатировать, научно познать, чтобы тем уже найти цель и смысл своей собственной жизни. Чтобы знать, для чего жить и куда идти, каждому нужно в какой-то совсем иной инстанции, в глубине своего собственного духа, найти себе абсолютную опору; нужно искать вехи своего пути не на земле, где плывешь в безграничном океане, по которому бессмысленно движутся волны и сталкивают разные течения,— нужно искать, на свой страх и ответственность, путеводной звезды в каких-то духовных небесах и идти к ней независимо от всяких течений и, может быть, вопреки им.

Это первое. И с этим тесно связан и второй объективный итог нашего духовного развития, который есть лишь другая сторона первого. Старое, логически смутное, но психологически целостное и единое понятие «культуры» как общего комплекса достижений человечества, то как будто стройное, согласованное и неразрыв­ное целое, в состав которого входили и наука, и искусство, и нрав­ственная жизнь, умственное образование и жизненное воспита­ние, творчество гениев и средний духовный уровень народных масс, правовые отношения и государственный порядок, хозяй­ство и техника — это мнимое целое разложилось на наших гла­зах, и нам уяснилась его сложность, противоречивость и несогла­сованность. Мы поняли, что нельзя говорить о какой-то единой культуре и преклоняться перед нею, разумея под ней одинаково и творчество Данте и Шекспира, и количество потребляемого мыла или распространенность крахмальных воротничков, подвиги человеколюбия и усовершенствование орудий человекоубийства, силу творческой мысли и удобное устройство ватерклозетов, внутреннюю духовную мощь человечества и мощность его динамомашин и радиостанций. Мысли, когда-то намеченные нашими славянофилами и ныне повторенные Шпенглером, о различии между «культурой» и «цивилизацией», между духовным творче­ством и накоплением внешнего могущества и мертвых орудий и средств внешнего устроения жизни отвечают какой-то основной правде, ныне нами усмотренной, как бы сложно и спорно ни было теоретическое выражение этих мыслей. Так же ясно усмотрели мы различие и даже противоположность между глубиной и интен­сивностью самой духовной жизни, с одной стороны, и экстенсив­ной распространенностью ее внешних результатов и плодов,— с другой, между истинной просвещенностью и блеском внешней образованности, между внутренними нравственными основами жизни и официально возвещаемыми лозунгами или внешне нор­мированными правовыми и политическими отношениями, между культурой духа и культурой тела. Мы замечаем часто ослабление духовной активности при господстве лихорадочно-интенсивной хозяйственной, технической, политической деятельности, внутрен­нюю пустоту и нищету среди царства материального богатства и обилия внешних интересов, отсутствие подлинной осмысленности жизни при строгой рациональности ее внешнего устроения и высо­ком уровне умственного развития.

Мы видим духовное варварство народов утонченной умствен­ной культуры, черствую жестокость при господстве гуманитарных принципов, душевную грязь и порочность при внешней чистоте и благопристойности, внутреннее бессилие внешнего могущества. От туманного, расползающегося на части, противоречивого и призрачного понятия культуры мы возвращаемся к более корен­ному, простому понятию жизни и ее вечных духовных нужд и по­требностей. «Культура» есть производное отложение, осадок ду­ховной жизни человечества; и смотря по тому, чего мы ищем и что мы ценим в этой жизни, те или иные плоды или достижения жизни мы будем называть культурными ценностями. Но и здесь, следовательно, у нас нет более осязаемого, внешне данного и бро­сающегося в глаза, общеобязательного критерия уровня жизни. Жизнь есть противоборство разнородных начал, и мы должны знать, что в ней хорошо и что — дурно, что ценно и что — ничтож­но. Если мы найдем истинное добро, истинную задачу и смысл жизни и научимся их осуществлять, мы тем самым будем соучаст­вовать в творчестве истинной культуры. Но никоим образом мы не можем формировать наш идеал, нашу веру, озираясь на то, что уже признано в качестве культуры и приспособляясь к нему.

В этом смысле и вера в «культуру» умерла в нашей душе, и все старые, прежде бесспорные ценности, причислявшиеся к ее составу, подлежат еще по меньшей мере пересмотру и провер­ке. Обаяние кумира культуры померкло в нашей душе так же, как обаяние кумира революции и кумира политики. Во всей извне окружающей нас общественной и человеческой жизни мы не на­ходим больше опорных точек, не находим твердой почвы, на кото­рую мы можем с доверием опереться. Мы висим в воздухе среди какой-то пустоты или среди тумана, в котором мы не можем разо­браться, отличить зыбкое колыхание стихий, грозящих утопить нас, от твердого берега, на котором мы могли бы найти приют. Мы должны искать мужество и веру в себе самих.

Франк С. Л. Крушение кумиров. Бер­лин, 1924. С. 35—42, 44—51
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14

Похожие:

2. глобальные проблемы цивилизации iconКластер на словосочетание «Глобальные проблемы»

2. глобальные проблемы цивилизации iconРасцвет цивилизаций бронзового века и железный век Востока
«бронзового коллапса», когда многие древние цивилизации исчезли, пали под ударами «народов моря» или пришли в упадок из-за общей...

2. глобальные проблемы цивилизации icon«Глобальные и частные изменения». 6 класс
Цель: Вывести заключение о том, что изменения в природе, обществе, в вещах, созданных человеком, могут различаться по значимости...

2. глобальные проблемы цивилизации iconОсвальд Шпенглер Закат Европы. Образ и действительность
Вместе с тем Шпенглер говорил о неизбежной дегуманизации европейской культуры, о растущем техницизме как новом источнике власти....

2. глобальные проблемы цивилизации icon1. Современные международные информационные отношения (глобализация...
Едователей, так и политиков. Глобальные преобразование современного человечества на рубеже веков характеризуются возникновением новых...

2. глобальные проблемы цивилизации icon«искис» 2012
Книга затрагивает самые острые проблемы нашей цивилизации и предлагает очень смелые решениия. Свои выводы автор подкрепляет мнением...

2. глобальные проблемы цивилизации iconНесмотря на экономические реалии, полиграфисты ожидают увеличения спроса на свою продукцию
Года ао latvijas kuмniecоba были сделаны инвестиции в отрасли, не связанные с судоходством, в частности — в ао preses nams. Полиграфию...

2. глобальные проблемы цивилизации iconМировая среда и развитие россии: этика глобальной цивилизации
Социально-гуманитарные проблемы современности в условиях глобализации культур в рамках взаимодействия национальных цивилизаций остаются...

2. глобальные проблемы цивилизации iconАктуальность темы исследования. Важнейшей проблемой современной отечественной...
Это проблемы обусловлена влиянием ряда внешних и внутренних факторов, таких как объективная потребность и стремление России включиться...

2. глобальные проблемы цивилизации iconРассуждения и Подготовка к написанию рассуждения
Первичные и вторичные цивилизации, современная цивилизация, этапы развития человеческого общества, признаки и причины возникновения...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
vbibl.ru
Главная страница