Первые семь лекций данного V тома цикла «Эзотерические рассмотрения кармических взаимосвязей» совпадают по содержанию с отдельными лек­циями I и II томов. (Прим ред.) Восьмая лекция




НазваниеПервые семь лекций данного V тома цикла «Эзотерические рассмотрения кармических взаимосвязей» совпадают по содержанию с отдельными лек­циями I и II томов. (Прим ред.) Восьмая лекция
страница6/11
Дата публикации15.03.2013
Размер1.69 Mb.
ТипЛекция
vbibl.ru > Астрономия > Лекция
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

^ ТРИНАДЦАТАЯ ЛЕКЦИЯ

Бреславль, 12 июня 1924 г.

Сегодня мы хотим указать на некоторые явления душев­ной жизни, в которых при самонаблюдении, подобно своего рода зарницам жизни, обнаружится персональная карма, лич­ная судьба. Когда мы при более или менее поверхностном самонаблюдении подступаем к нашей душевной жизни, тогда мы прежде всего имеем следующее впечатление: в этой ду­шевной жизни ясными и отчетливыми являются (мы при этом находимся в совершенно бодрствующем состоянии) только впечатления внешних чувств и еще те мысли, которые мы себе создаем об этих чувственных впечатлениях. Впечатлениями внешних чувств и мыслями, которые мы о них себе создаем, собственно, исчерпывается то, в чем мы при обыкновенном сознании оказываемся вполне бодрствующими. Кроме этой мыслительной жизни и жизни чувственных впечатлений, чув­ственных восприятий мы имеем затем нашу жизнь чувствова­ний. Однако вспомните, — какой неопределенно-текучей яв­ляется эта жизнь чувств и насколько мало ясными для себя и мало бодрствующими мы бываем в этой жизни чувств. И кто может непредвзято сопоставлять различные факты жизни, тот ведь должен будет сказать себе: «Когда я обращаюсь к своим чувствам, то как здесь все неопределенно по сравнению с мыслями!» Конечно, своя жизнь чувств человеку ближе, пер­сонально ближе, чем мыслительная жизнь, хотя протекает она неопределенным образом; также и те требования, которые к ней предъявляются, не отличаются определенностью. В обла­сти мыслей нам не так-то легко любым образом отклонить мысли другого человека, если речь идет о том, чтобы относи­тельно чего-либо составить себе мысли, которые должны быть истинными. Тут мы несем в себе следующее неопределенное ощущение: наши мысли, наши впечатления внешних чувств должны были бы совпадать с таковыми других людей. Наобо­рот, мы даже приписываем себе безусловное право переживать чувства интимным, личным образом. И сравнивая наши чувства с нашими сновидениями, мы можем сказать: конечно, сновидения вздымаются из ночной жизни, тогда как чувства приходят из глубин души во время дневной жизни, — однако наши чувства столь же неопределенны, как и сновидения с их образами. И кто тут действительно сравнит вступающие в его сознание сновидения со своими чувствами, тот уже ощу­тит, что эти сновидения, собственно, всплывают в нас как не­что неопределенное, подобно нашим чувствам. Так что мы можем сказать следующее. Мы бодрствуем только в наших впечатлениях внешних чувств и в наших мыслях, в то время как в наших чувствованиях мы являемся сновидцами также и тогда, когда мы бодрствуем. Чувствования делают нас сно­видцами также и во время обыкновенной бодрственной жиз­ни.

И теперь — наша воля! Что мы подразумеваем, когда го­ворим: «Я хочу этого?» Если я хочу что-то взять, то сперва у меня возникает представление: «Я хочу вот это взять», — затем это представление полностью погружается в подсоз­нание, и я в обыкновенном сознании ничего не знаю о том, как в мои нервы, в мои мускулы, даже в мои кости вступает то, что заключено в «я хочу». Когда я представляю себе, — я хочу взять часы, — то что я знаю в обыкновенном созна­нии о том, как это приходит в мою руку, и она затем берет этот предмет? Я только опять вижу через впечатление вне­шних чувств, через представление, что тут происходит. А то, что лежит между первым и вторым чувственными впечат­лениями, — это я при обыкновенном сознании просыпаю так же, как ночью я просыпаю то, что переживаю тогда в духовном сверхчувственном мире. Ни то ни другое не всту­пает в мое сознание. Так что мы можем сказать следующее. В бодрственной жизни мы имеем три совсем различных со­стояния сознания. В мышлении мы бодрствуем, по-настоя­щему бодрствуем; в чувствованиях мы грезим, как в снови­дениях, а в воле мы спим. Настоящее бытие воли мы всегда просыпаем, ибо оно покоится совсем глубоко внизу подсоз­нания.

Конечно, существует еще нечто, все снова и снова вздыма­ющееся при бодрствовании из глубин нашей души: это воспо­минания. У нас имеются мысли, представления о том, что при­надлежит настоящему времени. Это настоящее производит на нас определенное впечатление. Но в настоящее непрестан­но вмешивается прошлое, пережитое в этой земной жизни, всту­пая в форме мыслей и воспоминаний, — в форме вспоминае­мых мыслей. Эти вспоминаемые мысли, как вы знаете, гораз­до бледнее, гораздо неопределеннее, чем впечатления, принад­лежащие настоящему времени. Но они вздымаются, они вмешиваются в то, что есть наша обычная дневная жизнь. И когда мы таким образом даем воспоминанию владеть тем, что мы проделали, пережили в жизни, тогда мы ведь видим, как благодаря этой власти воспоминания опять встает перед нами наша душевная жизнь — такой, какая она есть в нас. Мы чувствуем, что в этой земной жизни мы поистине то самое, о чем мы можем вспомнить. Вам надо только представить себе, что станется с человеком, если он в какой-то момент жизни не сможет больше помнить себя, — если пропадут его воспоминания.

Такие люди существуют. Я хочу привести пример этого. Один человек, занимавший сравнительно видное положение и долго ведший нормальную жизнь, внезапно утратил память обо всем, что было прежде, — утратил воспоминания обо всем том, что он усвоил при воспитании в детстве, обо всем, что он пережил в студенческие годы, обо всем, что он затем пережил в области своей профессии; видите ли, в один день в нем угас­ли все воспоминания. Своеобразным было то, что в нем не угас рассудок, не угасло представление о настоящем, но угас­ла память (я рассказываю вам о действительном случае). Он больше ничего не знал о том, чем он был как ребенок, как юноша, как мужчина; он мог представить себе только то, что производило на него впечатление в настоящий момент. А раз он не знает, чем он был как ребенок, как юноша, как мужчина, то он не может связать свою теперешнюю жизнь со своей прошлой жизнью, которая пропала для него в тот момент, когда угасла память.

Как раз тогда, когда вы направляете взор на такой случай, то с легкостью усматриваете, — почему в данный момент вы делаете то или иное; не потому, что вас к этому толкает насто­ящее, но потому, что вы пережили то или иное в своем земном прошлом. Что подумали бы вы, что сделали бы или не сдела­ли, если бы не исходили из памяти! Человек гораздо больше зависит от нее, чем люди обычно думают. Но тот человек, который имел несчастье однажды утратить память, должен был теперь следовать лишь тем импульсам, которые вызыва­ло в нем настоящее, а не сообразно тому, что прежде давала ему память. Он оставил семью, ибо со своей семьей он был связан тоже только памятью, а она угасла. К нему притекали импульсы, которые не имели ничего общего с памятью о его семье. Он сохранил свой нынешний рассудок; поэтому он выбрал момент, когда другие отсутствовали, так как иначе было бы немыслимо сделать то, что он сделал. Он оделся, пошел на вокзал и взял билет до далекой железнодорожной станции. То, что можно было додумать до конца, было для него ясно. Он сел в поезд и поехал. Но несколько воспомина­ний о том, что он сейчас сделал и пережил, сразу угасло; так­же у него угасло воспоминание о том, что он взял железнодо­рожный билет. Теперь он был всегда только в настоящем времени; память же у него болезненным образом угасла. Но то, что перешло у него уже в привычку, а именно, способность читать — это осталось; угасли лишь все воспоминания. Ока­завшись на конечной железнодорожной станции и справив­шись с расписанием, он понял, что он — там. Он сошел с поезда и взял билет на ближайший поезд, чтобы ехать даль­ше. И так он ездил, не зная о том, кем он сам, собственно, является. И вот однажды к нему вернулась угасшая память о себе самом; но только то, что он делал после взятия первого железнодорожного билета, — об этом он не знал ничего. Па­мять вернулась к нему, когда он оказался в берлинском убе­жище для бездомных. Там он опять нашел себя. Но из его памяти выпало все то, что произошло с ним в поездах и в других местах, так как это не принадлежало к его настояще­му времени. Вот представьте себе, — в какое смятение приходит человек, когда он становится не уверенным в самом себе. Из этого вы можете заключить, как тесно связано то, что мы называем нашим «я», с сокровищем нашей памяти. Мы про­сто не узнавали бы самих себя опять и опять, если бы не име­ли сокровища наших воспоминаний.

Что же это такое — наши воспоминания? Они суть ду­шевные явления. Душевными являются наши воспоминания в нас. Однако, конечно, в человеке, взятом в целом, воспомина­ния являются не одними душевными переживаниями, но они присутствуют в нем также еще и на другой лад. Они, соб­ственно, являются всего лишь душевными переживаниями для человека, который уже достиг возраста двадцати одного года, двадцати двух лет. А до этого возраста воспоминания дей­ствуют не только как душевные переживания. Вам, безуслов­но, следует отчетливо осознать то, что было мною сказано в эти дни, — а именно, то, что мы в первые семь лет нашего земного существования имеем нашу субстанциональную фи­зическую телесность, собственно, как унаследованную от ро­дителей. Затем при смене зубов выталкиваются не только первые, молочные зубы: это есть лишь последний акт вытал­кивания, — выталкивается первое физическое тело в целом. Второе тело, которое мы имеем до половой зрелости, таково, что мы строим его, уже исходя из нашего духовно-душевного существа, какое мы принесли с собой, когда спустились из духовного мира в физически-земное существование.

Однако в период от рождения до смены зубов мы ведь восприняли великое множество впечатлений от окружающе­го мира. Мы предавались всему тому, что вливалось в нас благодаря овладению языком, речью. Подумайте, сколь гран­диозно то, что вливается тогда в нас вместе с речью! Кто наблюдает это непредвзято, тот наверняка согласится с Жан-Полем*(*Жан-Поль (1763-1825).), утверждавшим, что он за первые три года жизни на­учился большему, чем за три академических, т. е. студенчес­ких года. Надо вполне уяснить себе, что, собственно, это зна­чит. Ибо если теперь число академических годов возросло до пяти-шести (по всей вероятности, не потому, что за это время научаются весьма многому, а потому, что научаются слишком немногому), то за это время научаются лишь ничтожной ма­лости по сравнению с тем, что воспринимается человеческим существом в первые три года его жизни и в последующие годы жизни до смены зубов. С некоторого момента об этом остается лишь какое-то неопределенное воспоминание.

Но только подумайте о том, как бледны и неопределенны эти воспоминания о первых семи годах нашей жизни по срав­нению с тем, что было позднее! Попытайтесь однажды срав­нить память об этих периодах жизни. Иногда ранние воспоми­нания вздымаются подобно валунам, происходящим из давне­го ледникового периода, будучи при этом очень бессвязными. Почему это так? То, что вы воспринимаете в течение первых семи лет, действует совсем по-другому, чем воспринятое по­зднее. То, что вы воспринимаете в первые семь лет жизни, ин­тенсивно работает над пластическим формированием вашего мозга; оно входит внутрь вашего организма. И существует ве­ликая разница между относительно необработанным мозгом, которым мы владеем при вступлении в наше земное существо­вание, и тем прекрасно обработанным мозгом, который мы име­ем, пройдя через смену зубов. А от мозга это переходит на все остальное тело. Это на самом деле является чем-то грандиоз­ным — то, как этот внутренний художник, которого мы принес­ли свыше, из нашего предземного существования, к нашему физическому телу, работает в первое семилетие жизни.

Когда мы теперь начинаем «читать» (не только в том смыс­ле, что к ребенку приходит умение самому читать по скла­дам), — то что это за чудесный феномен: после раннего дет­ства, когда в ребенке все неопределенно, мы наблюдаем у него выразительность лица, взгляда, движения рук и так далее. Когда мы видим, как в ребенка входит то, что он воспринима­ет в своих впечатлениях, как грандиозно одухотворяется ре­бенок, — это самое значительное, что можно наблюдать, — одухотворение ребенка в первое семилетие жизни. И если, наблюдая это становление выразительности детской физио­номии или детских жестов от рождения до смены зубов, мы учимся «читать» (подобно тому, как мы в какой-либо книге связывали отдельные буквы в слово и понимали его смысл) последовательность жестов, выражения лица ребенка, тогда мы взираем на работающий мозг, который опять-таки стиму­лируется в своей работе получаемыми впечатлениями. И эти последние преобразуются лишь в скудные воспоминания, ибо в тот момент они должны работать пластически над мозгом и вместе с тем над физиономией, над жестами ребенка.

А когда жизнь идет дальше, от смены зубов до половой зре­лости, тогда то самое, что работает в человеке, становится более или менее сокрытым. Оно все еще работает над пластический выработкой организма, занимается его чеканкой вплоть до двад­цать первого года жизни; но с семилетнего возраста оно меньше, чем прежде, работает над телесностью человека, и еще меньше занимается в период от момента наступления половой зрелости до двадцать первого года жизни. Но зато теперь приходит не­что другое. Если вы в своей душе вообще имеете способность к таким наблюдениям над человеком и если вы дали созреть этой способности при наблюдении этого чудесного явления — того, как физиономия ребенка раскрывается месяц за месяцем, год за годом, и если вы теперь проникаете взором в то, что раскрывает­ся в жестах ребенка, когда барахтанье и дрыганье сменяется чудесно одухотворенными движениями его конечностей, — если вы таким образом развили тонкое прозрение в отношении всего этого, тогда можно углубить это прозрение. И тогда обретают внутри себя более тонкий душевный организм внешних чувств. Тогда возникает возможность наблюдать, как у ребенка от се­милетнего до четырнадцатилетнего возраста, т. е. от смены зу­бов до наступления половой зрелости, выразительность лица и жестов продолжает развиваться, но не так резко, как раньше, а в более сокрытой форме; и если к ребенку подступают посред­ством надежного внутреннего чувства, действующего подобно душевному оку, — тогда появляется возможность наблюдать, как у него тайным образом продолжает формироваться его тело. И при таком наблюдении телесного формирования между 7-летним и 14-летним возрастом, если оно проводится интимным образом, может развиться способность ясновидческого прозре­ния в жизнь, предшествовавшую земному существованию, между смертью и новым рождением, — до нисхождения в это зем­ное существование.

Видите ли, мы должны вновь и вновь обращаться к таким вещам. Мы должны суметь сказать следующее по отношению к ребенку в его первые семь лет жизни: о человек, вокруг тебя не только природа, открывающаяся посредством внешних чувств. Во всем том, что открывается тут в восприятиях внешних чувств, — в цветах, в формах, — во всем этом живет дух. — Но это чудесно: во всем прозревать провозглашающий о себе дух и затем воспринимать его отраженным, как в зеркале, в посте­пенном одухотворении физиономии ребенка. Если пережива­ешь это с истинным душевным углублением и с благоговением перед жизнью вновь и вновь делаешь это деятельным в своей душе, — тогда потом, на основе этого благоговения, перед тобой предстает при наблюдении ребенка от 7-летнего до 14-летнего возраста, как на Земле в человеке действует его предземное существование между смертью и новым рождением. И если душевно прочувствуешь это внешнее, телесное развитие чело­века, тогда ощутишь, что в нем больше не правит то, что при­сутствует в земном окружении, теперь в формировании чело­века правит его второй физический организм, который мы сами создаем себе, лишь сообразуясь с моделью первого.

Это может стать чем-то очень значительным в жизни. И человечество должно научиться ясновидчески созерцать са­мого человека. Тогда в жизни произойдет тот процесс углуб­ления подсознания, без которого дальнейший прогресс циви­лизации просто невозможен. Ибо наша цивилизация стала совсем абстрактной, целиком абстрактной! Мы можем в на­шем обычном сознании вообще только думать, — причем и думать, собственно, лишь о том, что привито нам. К таким тонкостям восприятия, какие я сейчас описал, мы ведь больше совсем не приходим. Поэтому люди ныне проходят мимо друг друга, расходятся. Человек научен кое-чему в отношении животных, растений, минералов, но он не научен ничему в отношении тонкостей человеческого развития. Вся эта душев­ная жизнь должна стать гораздо более интимной, должна стать внутренне тоньше, нежнее, — и тогда мы опять будем кое-что прозревать об этой жизни. И тогда, исходя из самого челове­ческого развития, мы проникнем взором в предземную жизнь.

Потом наступает то, что примыкает к половой зрелости, — период времени от половой зрелости до 21-22-х летнего воз­раста. Что же являет нам тогда человек? Он являет нам — для обыкновенного сознания — полное преобразование сво­ей жизни по сравнению с предыдущей, но на грубый лад. Мы говорим о годах грубых выходок, хамства и тем самым отме­чаем то, что мы сами сознаем: происходит изменение жизни человека. Он больше выражает вовне свое нутро. Однако если мы при наблюдении первых двух эпох жизни человека усвоили себе более тонкое ощущение, тогда то самое, что об­наруживает человек после достижения половой зрелости, яв­ляется нам как некий другой человек, - действительно, как некий другой человек. Он становится тогда уже явственно видным сквозь физического человека, находящегося перед нами; и то, что «выстреливается» в грубых выходках, но про­является также и в кое-чем прекрасном, — это обнаруживает­ся как некий другой, подобный тени человек в человеке, нахо­дящемся перед нами. Нам необходимо видеть этого другого, подобного тени человека. Ныне повсюду встает вопрос об этом другом человеке. Но наша цивилизация не дает на него никакого ответа.

Чрезвычайно многое произошло в духовно-физическом раз­витии Земли на рубеже XIX и XX столетий. Это предчув­ствовали древние представители Востока, когда они говорили о том, что с концом XIX столетия заканчивается Кали Юга, мрачный период, и начинается светлый период. Он и начался, но только люди не знают об этом, ибо своим характером они все еще пребывают в XIX столетии и по инерции продолжа­ют тащить его представления в своих душах. А вокруг нас уже ясный свет. И мы нуждаемся лишь в том, чтобы прислу­шаться к тому, что хочет открыться из духовного мира; мы можем это воспринять. И как раз потому, что юношеская душа особенно восприимчива, в их душах на этом рубеже веков рождается неопределенное стремление точнее узнать челове­ка, интимнее в него всмотреться. Кто родился на рубеже веков, тот инстинктивно чувствует, что надо гораздо больше знать о человеке, чем о нем могут сообщить окружающие люди.

Вот таким образом он живет, подрастает и инстинктивно чувствует, что надо гораздо больше знать о человеке, но никто не дает ему этого. А в юности ищут человека, делают все, чтобы обрести его. Юноше становится совсем неудобно быть с теми, которые были взрослыми, когда он был ребенком, ибо он хотел от них нечто узнать, а они ничего не знали о суще­стве человека. Современная цивилизация не может ничего сказать, ничего не знает о человеческом духе. Это никак не сравнимо с прошлыми эпохами, когда взрослые из полноты душевного переживания знали и умели очень многое сказать юношеству о человеке. Когда были еще живыми реальные представления, тогда взрослые еще очень многое знали, что сказать. Ныне они ничего этого не знают. Поэтому юноши захотели бежать и бежать куда-то, чтобы узнать что-то о чело­веке. Они стали перелетными птицами, некими следопытами; они бегут прочь от тех людей, которые ничего не могут ска­зать им, — бегут в поисках того, кто может поведать нечто о природе человека.

Здесь — исток юношеского движения двадцатого столе­тия. Чего в конце концов хочет юношеское движение? Оно хочет поднять этого, подобного тени человека, который появ­ляется после наступления половой зрелости и который живет в человеке! Юношество хотело бы получить такое воспитание, которое помогло бы постичь этого второго человека. Кто он? Что он, собственно, представляет собой? Что именно выступа­ет из человеческого тела, в котором сформировалась вырази­тельная физиономия и жесты и в котором в течение второй жизненной эпохи, от смены зубов до половой зрелости, обра­зовалось то, что имеет предземное существование? Что же такое обнаруживается теперь как нечто совсем чуждое, что «выстреливает» из человека тогда, когда он теперь, после до­стижения половой зрелости, сознает свою свободу, идет к дру­гим людям, ищет объединения с ними, исходя из некоего внут­реннего импульса, основанного на необъяснимом для него душевном устремлении? Что это за человек, — этот другой человек, который тогда появляется? Он есть тот, кто жил во время прошлой земной жизни и теперь, подобно тени, вклю­чен в нынешнюю земную жизнь. Человечество будет учиться постепенно принимать во внимание действие кармы в том, что на своеобразный лад «выстреливает» в человеческую жизнь с момента наступления половой зрелости. Когда человек ста­новится способным произвести некое человеческое существо, подобное ему самому, тогда в нем в качестве импульсов выс­тупает то, чем он являлся в прошлых земных жизнях. Одна­ко многое еще должно проявиться в человеческом характере, чтобы могло выступить отчетливое переживание того, что я сейчас вам описал.

Посмотрите на ту огромную разницу между себялюбием и любовью к другому, которая существует для обыкновенного сознания. Все люди достаточно хорошо понимают себялюбие, ибо все так охотно имеют его в себе! Это — вне сомнений. Также и те, которые думают, что они не склонны к себялюбию, — тем не менее с удовольствием пользуются им. Совсем не­многие люди (чьи кармы надо точно исследовать) говорят, что они не склонны к себялюбию. С любовью к другому дело обстоит уже сложнее. Она, наверное, может быть очень не­поддельной, но вместе с тем очень часто помрачается приме­сью себялюбия. Любовь к другому охотно питают потому, что он делает для вас то или иное, или же потому, что он находит­ся возле вас, — то есть по многим причинам, которые внут­ренне связаны с себялюбием. Однако в жизни можно научиться неэгоистической любви. Она также существует. Можно по­степенно научиться изгонять эгоистическую любовь из ис­тинной любви. Тогда научаются действительной самоотдаче другому, вхождению в другого.

И, видите ли, при этой самоотдаче другому, при этой неэго­истической любви можно опять-таки воспитать в себе то чув­ство, которое надо иметь по отношению к себе самому, если хочешь обрести память о прошлых земных жизнях. Ибо пред­ставьте себе, что вы — человек, родившийся, скажем, в 1881 году; вы живете до сих пор, а раньше вы были человеком, который родился, скажем, в 737 году и умер в 799 году. Теперь существует человек, который, как определенная личность, расхаживает в XIX, XX столетиях; а в прошлой земной жиз­ни некая личность, которой были вы сами, расхаживала в VIII столетии. Обе эти личности связаны между собой жизнью между смертью и новым рождением. Но если вы хотите иметь память о том человеке, который расхаживал тогда, в VIII сто­летии, то вы должны любить себя только так, как вы любите кого-то другого. Ибо тот человек, который расхаживал в VIII столетии и который теперь в вас, — он стал для вас таким же другим, чуждым человеком, каким для вас является теперь другой человек. Вы должны суметь так отнестись к вашей предшествовавшей инкарнации, как вы относитесь теперь к какому-либо другому человеку, — иначе вы не придете ни к какому воспоминанию о вашей прошлой инкарнации. Вы не придете также к объективному постижению того, что высту­пает в человеке при наступлении половой зрелости в каче­стве подобного тени, другого человека. Но если неэгоистичес­кая любовь станет способностью познания и если себялюбие станет настолько объективным, что вы сможете самого себя наблюдать как другого человека, — тогда вы пролагаете путь к тому, чтобы сперва хотя бы в смутном чувстве заглянуть в вашу прошлую жизнь. Это должно быть опять-таки связано с таким наблюдением человека и его своеобразия, какое я охарактеризовал.

Итак, ныне, с окончанием Кали Юги, уже явственно замет­но стремление человечества к познанию кармы, к познанию повторных земных жизней. Но только люди не говорят об этом таким образом, ибо они не чувствуют этого со всей от­четливостью. Но представьте себе, например, честного участ­ника современного юношеского движения, который проснул­ся однажды утром и в течение четверти часа интенсивно про­водил перед сознанием все то, что пережил ночью; если бы тогда этого участника юношеского движения спросили: «Чего же по сути дела ты хочешь?» — И он сказал бы: «Я хочу, в конечном счете, познать всего человека, который проходил через повторные земные жизни. Я хочу знать, что живет внутри меня самого из прошлых стадий земного существования. А вы, взрослые, не знаете ничего обо всем этом. Вы ничего не говорите мне об этом».

Ныне в человеческих душах есть стремление к прозрению, к познанию кармы. Поэтому нынешнее время должно также побудить к такому рассмотрению истории, какое я продемон­стрировал вам на отдельных примерах; и опять-таки, если их проследить вполне серьезно и интенсивно, тогда это приведет к обзору собственной жизни в свете повторных земных жиз­ней и кармы. Поэтому я связываю в этих лекциях такие исто­рические рассмотрения с постепенным введением в наблюде­ние собственной кармы у каждого отдельного человека. К последней лекции хотелось бы настолько далеко зайти в на­ших рассмотрениях, чтобы возникло отчетливое представле­ние о том, каким образом можно ощутить в себе самом свою карму. Но это возможно осуществить не иначе, чем присмот­ревшись сперва к фактам, наблюдающимся в великой струк­туре всемирной истории. Поэтому позвольте мне также и се­годняшнее рассмотрение, которое вначале направляло свет вглубь души человека, а затем — вовнутрь одного из обнаде­живающих современных движений, закончить тем, что я опять покажу вам всемирно-исторические фигуры.

В будущем исторические рассмотрения должны быть свя­заны с человеком, взятым в целом; они выявят то, как сам человек вносит из одной земной эпохи в позднейшую импуль­сы истории. Рассмотрим время, когда в Европе жил Карл Великий*(*Карл Великий (лат. Carolus Magnus) (742 — 814), франкский король с 768, с 800 г. император; из династии Каролингов.), правивший с 768 по 814 год, и вызовем на мгнове­ние в нашей душе все то, что мы знаем об исторической дея­тельности Карла Великого. Одновременно Карлом Великим жила на Востоке одна очень значительная личность: Гарун аль Рашид** (**Гарун аль Рашид (Харун ар-Рашид) (763 или 766 — 809), халиф из дина­стии Аббаситов.), правивший с 786 по 809 год. Вполне владея образованием, накопленным тогдашним магометанством, он был воодушевлен намерением по-особому культивировать эту магометанскую образованность в одном центре. И при его дворе в Багдаде она чрезвычайно расцвела: произошло, так сказать, слияние высших достижений того времени в области физических, астрономических, алхимических, химических, гео­графических познаний. Художественные, литературные, ис­торические, педагогические устремления, разработки, — все это сливалось воедино при дворе Гарун аль Рашида. Многое можно было найти при этом восточном дворе, гораздо более достойное восхищения, чем все то, что культивировалось при дворе Карла Великого именно в духовном, умственном отно­шении. И многое в военных походах Карла Великого не мо­жет восхитить человека нашего времени.

Одновременно с Гарун аль Рашидом при его дворе жила другая личность, которая тогда была лишь мудрецом, обладав­шим всеобъемлющими знаниями, но в одной из ее прошлых инкарнаций задолго до этого она была посвященным. Я уже говорил вам, что то, чем было посвящение в одной из прошлых жизней, может отступить на второй план в одной из следую­щих жизней. Действительно грандиозная Академия, была тог­да основана там на Востоке. И эта другая личность была ее организатором: знания, искусство, поэзия, архитектура, пласти­ка в ее тогдашней форме, научные исследования были органи­зованы этим человеком при дворе Гарун аль Рашида.

Обе души — Гарун аль Рашида и этого его мудреца — прошли затем через врата смерти и развивались дальше. Это было время, когда арабизм, распространяясь, наступал на Ев­ропу. Но это распространение арабизма приходило к концу. Однако как Гарун аль Рашид, так и его мудрец сохраняли связь с арабизмом. Гарун аль Рашид прослеживал из высше­го мира продвижение арабизма через Северную Африку в Испанию, а оттуда — на запад Европы, — так развивался он в жизни между смертью и новым рождением, что его взор был направлен на это переходное развитие арабизма. Его же мудрый советник посмертно развивался так, что он взирал на факты, переходя с Востока на Север от Черного моря и даль­ше вплоть до Центральной Европы.

Весьма примечательно то, что, наблюдая жизнь человека между смертью и новым рождением, можно также проследить, на что именно на Земле взирает он из высшего мира. Конечно, видит он там (как я это излагал) деяния Серафи­мов, Херувимов, Престолов, но это связано с тем, что еще про­исходит на Земле. Находясь здесь, мы взираем ввысь к небу, а в жизни между смертью и новым рождением мы взираем вниз на Землю. И хотя внешне физическая жизнь Гарун аль Рашида и его мудрого советника осталась далеко позади, оба они продолжали их прежнее дело. Правда, они придали ему внешне совсем другое содержание. Гарун аль Рашид стал основателем мировоззрения нового времени — лордом Бэко­ном Веруламским.* (*Бэкон Веруламский (Бэкон Фрэнсис) (1561 — 1626), английский философ, родоначальник английского материализма. Лорд-канцлер при Якове I. В трактате «Новый Органон» (1620) предложил реформу научного метода - обращение к опыту и обработка его посредством индукции, основа кото­рой — эксперимент. Автор утопии «Новая Атлантида».)Для того, кто может непредвзято наблю­дать факты, ясно, что во всем том, что Бэкон навязал миру, наличествует действительно новое издание того, что прежде культивировалось на Востоке. На Востоке чуждались хрис­тианства. Бэкон внешне был христианином, но внутренне — в том, чего он хотел, он был вовсе не христианин. Тот же, кто прежде был его мудрым советником, последовал путем север­нее Черного моря в Центральную Европу. Он был тем, кто совсем другим образом, гораздо более душевным, чем у Бэко­на, перенес арабизм в новое время в совершенно преобразо­ванном виде. Это — Амос Коменский.** (**Коменский (Komensky) Ян Амос (1592—1670), чешский мыслитель-гу­манист, педагог, писатель. Основоположник дидактики. Впервые обосно­вал идею всеобщего обучения на родном языке, разработал единую школь­ную систему.)

Так впервые становится понятным это историческое раз­витие. На заре духовной жизни нового времени, с одной сто­роны, у одного деятеля оказалось в забвении христианство и научная образованность стала внешней, а с другой стороны, у другого деятеля, это стало намного более внутренним. Амос Коменский в своей инкарнации, которая перешла с Востока и восприняла углубленную жизнь Центральной Европы, дей­ствует совместно с тем, что приходит с Запада. Тогда в Центральной Европе сливается воедино то, что приходит с этих обеих сторон; но в этом оказывается много восточного. Что такое лорд Бэкон, что такое Амос Коменский: об этом нельзя узнать, если смотреть на историю, просто как на раскрытую книгу для чтения. Внутреннее становление человеческого рода учатся созерцать не таким способом, но рассматривая то, как различные эпохи развиваются благодаря самим людям, как импульсы переносятся из прошлого в настоящее. Постарай­тесь же уяснить себе, что тогда происходит. Христианство распространилось, охватив известным образом страны Цент­ральной и Северной Европы. Но тут нечто вклинивается бла­годаря таким людям, как Бэкон Веруламский, являющийся перевоплощением Гарун аль Рашида, и как Амос Коменский, являющийся перевоплощением его мудрого советника, — вкли­нивается то, что не есть непосредственно христианство, и сме­шивается со всем тем, что действует как духовные течения в мировом развитии. Так впервые можно постигнуть то, что, собственно, происходит, — внутри какой мировой закономер­ности находится человек.

Если мы от Гарун аль Рашида возвратимся к одному из непосредственных преемников Магомета, тогда мы поймем, что именно вступило в восточную духовную жизнь через магоме­танство. Если мы обратимся к первоначальному христиан­ству, то окажется, что тогда с идеей Троицы был связан глубо­кий смысл. Наблюдая духовное, действующее во всей жизни природы, — то духовное, которое ставит нас в мире прежде всего как физических людей и которое есть дух законов при­роды, — мы можем спросить себя об этом Отчем Существе: «Кем были бы мы, если бы в нас действовал только Бог Отец?» — Мы тогда шествовали бы через всю жизнь с такой же неиз­бежной необходимостью, какая действует в окружающем нас мире природы. Но мы в определенном возрасте становимся свободными людьми, не утрачивая при этом нашей человеч­ности, но пробуждаясь к ее более высоким формам. То, что в нас тогда действует и благодаря чему мы становимся свобод­ными людьми, высвобождаясь из-под власти природы, — это есть Солнечное Существо, Христос, второе лицо Троицы. А то, что дает нам признать, что мы не только живем в теле, но, пройдя через тело в своем развитии и опять пробудившись, становимся духовно бодрствующими, — это живет в нас как импульс так называемого Святого Духа. Мы можем познать все человеческое существо только во взаимодействии этой Троицы; именно тогда его наблюдают и познают конкретно. Против этой конкретности магометанство выдвигает абстрак­тность: нет никакого другого Божественного Существа, кро­ме Бога Отца, одного-единственного Бога. Все есть Отец. Не признается никакая троичность Божества. — Этот непосред­ственный протест в пользу Бога Отца выразил сам Магомет, а за ним — его преемники.

В такую эпоху, когда в качестве высшей человеческой спо­собности люди могли развивать только абстрактное, сухое, прозаическое мышление, — в такую эпоху, когда знали толь­ко какого-то абстрактного Бога, которого постепенно все боль­ше и больше отождествляли с мыслью, человек стал обоже­ствлять свою мыслительную жизнь; он стал обожествлять ее, когда позабыл, что мышлению, человеческому интеллекту, присущ и альтруистический оттенок. Тогда перевоплотился один из преемников Магомета, способный оригинальным об­разом и широко ввести эту абстракцию в обдумывание миро­вых событий. Это был Муавиа*(*Муавиа (? —680) основатель и первый халиф (с 661 г.) династии Омейядов) (умер в 680 году). Мне хо­чется, чтобы вы почитали о нем в исторических трудах. Вы нашли бы в нем своеобразную духовную конфигурацию — первый образец того рода людей, которых можно определить как чисто абстрактного склада, — людей, которые все в мире хотят устроить, исходя из некоторых простых тезисов. Итак, один из преемников Магомета, Муавиа, перевоплотился в на­шем столетии, став Вудро Вильсоном.** (**Вудро Вильсон(1856-1924), был президентом США в 1913-1921 гг.) В нем возродилась абстрактность магометанства: у него возникло мнение, что, исходя из «четырнадцати пунктов» являющихся абстракт­ными, холодными, бессодержательными тезисами, якобы мож­но устроить весь современный мир. В действительности же не было никакой всемирно-исторической иллюзии большей, чем эта, и поистине никакой всемирно-исторической иллюзии так не поддавались люди, — почти все человечество, - как этой. И когда я уже перед войной в моих гельсингфорских лекциях указывал на недостатки Вильсона (как раз тогда начала восходить его слава), то меня не хотели понять, — хотя я все вновь и вновь повсюду, где мог говорить, указывал на то, какое несчастье принесет то идолопоклонство, какому предался мир с Вудро Вильсоном.

Вот теперь, благодаря импульсу нашего Рождественского Собрания, пришло время, когда стало возможным непредвзя­то говорить об этом; в отношении названных вещей, которые являются непосредственно действующими импульсами, так­же надо было провести исторические рассмотрения такого рода. Ибо эзотерика должна пронизать все наше антропо­софское движение так, чтобы открылось то, что сокрыто под покровом внешнего физического становления. В ход миро­вых событий, в то, что надлежит делать, человечество врастет лишь тогда, когда оно приступит к наблюдению кармы и ког­да отдельный человек узрит самого себя, а также и мировую историю в свете кармы.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

Похожие:

Первые семь лекций данного V тома цикла «Эзотерические рассмотрения кармических взаимосвязей» совпадают по содержанию с отдельными лек­циями I и II томов. (Прим ред.) Восьмая лекция iconК. Г. Юнг. Архетип и символ
Эту книгу мы рассматриваем как пролог Собрания сочинений К. Г. Юнга к работе над которым наше издательств о уже приступило. Предполагается...

Первые семь лекций данного V тома цикла «Эзотерические рассмотрения кармических взаимосвязей» совпадают по содержанию с отдельными лек­циями I и II томов. (Прим ред.) Восьмая лекция iconСемь лекций о живой этике лекция N1
Сейчас уже все согласны с тем, что общество переживает кризис. Однако часто можно услышать мнение, что кризис этот

Первые семь лекций данного V тома цикла «Эзотерические рассмотрения кармических взаимосвязей» совпадают по содержанию с отдельными лек­циями I и II томов. (Прим ред.) Восьмая лекция iconОглавление видео Лекций о медицине Болотова Лекция №1 Причины заболевания...
Валентин Дикулин, Ирменов из Украины – специалисты по лечение травмы позвоночника

Первые семь лекций данного V тома цикла «Эзотерические рассмотрения кармических взаимосвязей» совпадают по содержанию с отдельными лек­циями I и II томов. (Прим ред.) Восьмая лекция iconН. Н. Деменева коррекционно-развивающая
Учебное пособие предназначено для студентов, обучающихся по специальности "Логопедия". В нем представлен курс лекций по дисциплине...

Первые семь лекций данного V тома цикла «Эзотерические рассмотрения кармических взаимосвязей» совпадают по содержанию с отдельными лек­циями I и II томов. (Прим ред.) Восьмая лекция iconДанного тома
Андрианов Пётр (), sdh (glh2003@rambler ru). Дополнительная обработка: Hoaxer ()

Первые семь лекций данного V тома цикла «Эзотерические рассмотрения кармических взаимосвязей» совпадают по содержанию с отдельными лек­циями I и II томов. (Прим ред.) Восьмая лекция iconДанного toma
В третьей, заключительной книге мемуаров публикуются пятый и шестой тома шеститомного издания

Первые семь лекций данного V тома цикла «Эзотерические рассмотрения кармических взаимосвязей» совпадают по содержанию с отдельными лек­циями I и II томов. (Прим ред.) Восьмая лекция icon[В первом издании глава начиналась следующими словами: "Я не имею...
Так много. Прим ред.] писали уже о денежном обращении, что из всех лиц, занимающихся вопросами этого рода, разве одни только предубеждённые...

Первые семь лекций данного V тома цикла «Эзотерические рассмотрения кармических взаимосвязей» совпадают по содержанию с отдельными лек­циями I и II томов. (Прим ред.) Восьмая лекция iconЁтчатые. Во-вторых, ассонансом называют неточные, приблизительные рифмы
«Сени новые, кленовые, решётчатые». Во-вторых, ассонансом называют неточные, приблизительные рифмы, где в рифмуемых словах совпадают...

Первые семь лекций данного V тома цикла «Эзотерические рассмотрения кармических взаимосвязей» совпадают по содержанию с отдельными лек­циями I и II томов. (Прим ред.) Восьмая лекция icon3 курс заочного отделения
Паустовского. Мне не забыть тот момент, когда я прогуливаясь по Невскому, завернула в книжный и увидела на полке заветные семь томов....

Первые семь лекций данного V тома цикла «Эзотерические рассмотрения кармических взаимосвязей» совпадают по содержанию с отдельными лек­циями I и II томов. (Прим ред.) Восьмая лекция iconДокумент 16. Семь главных духов
Главных Духов, они были бы созданы, однако в самих Божествах заключены семь, и только семь возможностей объединения. Именно этим...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
vbibl.ru
Главная страница