Юрий Вяземский Сладкие весенние баккуроты Великий понедельник Роман-искушение Москва • 2009




НазваниеЮрий Вяземский Сладкие весенние баккуроты Великий понедельник Роман-искушение Москва • 2009
страница4/36
Дата публикации15.03.2013
Размер5.62 Mb.
ТипДокументы
vbibl.ru > Астрономия > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   36
Глава третья ПОД СМОКОВНИЦЕЙ

^ Третий час вечера

Б

ольшая и одинокая смоковница, которую орел из­брал центром своего кружения в сумеречном небе, росла возле дороги на восточном склоне Масличной го­ры. Вдоль дороги, ведущей от Виффагии к Городу, рос-ло много смоковниц и маслин. Но неподалеку от вер­шины Масличной горы справа от дороги начинался ко­лючий кустарник, в одном месте которого был проход. Если путник сходил с дороги и проходил сквозь этот проход, то шагов через двадцать упирался в большую Одинокую смоковницу. А дальше пути уже не было, по­тому что сразу за деревом неожиданно спускался крутой овраг. Так вот над этой одинокой смоковницей и кру-жил орел, лишь изредка взмахивая крыльями, но не те­ряя высоты. На западе он пролетал над Кедроном, на

68 Юрий Вяземский

юге - над садами Гефсимании, а на востоке — то ли над Виффагией, то ли над Вифанией, то ли где-то посреди­не между ними.

Солнце уже скрылось в облаках над долиной, но лу­на еще не показалась, хотя наверняка встала уже из Мертвого моря и теперь поднималась по небосклону, чтобы вскарабкаться над отрогами Иерихонской пус­тыни и явиться наконец Масличной горе. И вот, одно светило ушло, другое еще не выступило, но свет от обо­их, пурпурный с запада и золотой с востока, уже сопри­коснулся на фиолетовом небе, и пурпур приветствовал золото, уступая место и передавая вахту.

Перед деревом на коленях сидел человек без бороды и без усов, но не римлянин, так как одет был в иудейскую одежду и лицо у него было далеко не римское. На моля­щегося этот человек не был похож, так как он не стоял на коленях, а сидел на них, откинувшись на пятки, и губы его ничего не шептали и не просили. Лицо его было со­вершенно бесстрастным, настолько бесстрастным, что все черты его — щеки, нос, подбородок, уши и даже лоб, — казалось, не только замерли, но стерлись и рас­плылись в какую-то плоскую маску. Пустыми были глаза, но взгляд их устремлен был на ветви смоковницы и в то же время как бы сквозь них. И в этой пустой устремлен­ности еще меньше было жизни. Улыбка застыла на его лице, точнее, как бы примерзла к нему со стороны, пото­му что в отдельности ни губы, ни глаза не улыбались.

Странный человек сидел на коленях под странным деревом, потому что все ветки на нем были покрыты

Под смоковницей 69

крупными зелеными листьями, хотя до лета было еще далеко и все росшие вдоль дороги смоковницы только еще начинали одеваться в мелкую, клейкую листву.

За спиной у человека, шагах в десяти от него, скрес­тив на груди руки, стоял Филипп. Тело его было непод­вижным, но выпуклые влажные глаза бегали из сторо­ны в сторону и сверкали в надвигающейся темноте. Ноздри широкого курносого носа раздувались, отчего морщилась переносица, и на большом покатом лбу то возникала, то исчезала продольная складка. Зубы поку­сывали то нижнюю, то верхнюю губу, топорща усы и выпячивая вперед густую курчавую бороду. Видно бы­ло, что Филипп переполнен чувствами и они вот-вот взорвут его изнутри.

Сидевший под деревом не мог видеть Филиппа. Но вот он стал перебирать пальцами левой руки, затем правая рука начала слегка оглаживать колено, потом чуть сгорбилась спина, и вслед за этим медленный го­лос произнес:

— Филипп?.. Если ты хочешь мне что-то сказать, то
говори. А если нет — зачем стоишь у меня за спиной?

Филипп рванулся с места, подбежал к смоковнице и встал сбоку.

  1. Я тебе помешал? Прости меня. Я просто шел ми­мо... Помешал, конечно? — радостно тараторил Фи­липп.

  2. Когда я правильно сосредоточен, никто мне по­мешать не может, — отвечал ему сидевший под деревом. Он очень осторожно произносил слова, словно боялся

70 Юрий Вяземский

потерять свою отрешенную улыбку. Взгляд его уже на-чал терять первозданную пустоту, и, чтобы избежать резкой перемены, человек бережно прикрыл глаза.

  1. Нет, помешал, я вижу! Ты молился, а я приперся и помешал. Прости меня, Толмид! — сокрушенно и ещё более радостно бормотал Филипп.

  2. Повторяю, никто и ничто мне помешать не мо­жет, — не открывая глаз, продолжал тот, кого Филипп назвал Толмидом. — Я уже заканчивал. Я стал выходить из сосредоточения. И тут вдруг почувствовал: идут по дороге твои желания. Потом они свернули сюда и вста­ли у меня спиной. Стоят и кричат мне в спину.

  3. Как ты догадался?! — торжествующе воскликнул Филипп. — Я действительно искал тебя. Потому что очень хочется рассказать тебе, именно с тобой поде­литься...

  4. Говори, философ, — разрешил Толмид и впервые посмотрел на Филиппа.

И ФИЛИПП стал рассказывать.

Сперва он сообщил о том, что именно сегодня его разрозненные представления вдруг слились в еди-ную и очень последовательную картину — так он вы­разился.

Затем он стал пересказывать то, что два часа назад пытался объяснить Иуде. О том, дескать, что именно Красота спасет мир. Но для этого она должна сначала соединиться со Светом, а потом проникнуться Добром и Любовью.

Под смоковницей 71

Филипп говорил взволнованно и увлеченно. А Тол-мид смотрел ему прямо в глаза пристальным, холодным взглядом, и холод был чистым и прозрачным, и не бы­ло в нем ни осуждения, ни одобрения, а потому холод этот иногда казался почти что теплым.

Два раза Толмид пытался прервать друга. И сначала попросил его: «Ты долго говоришь. Короче не можешь?» Филипп радостно согласился, но, стараясь говорить ко­роче, стал рассуждать еще длиннее и подробнее. Второй раз Толмид заметил: «Ты мне уже об этом рассказывал. Что же тут нового?» И лучше бы он не делал этого замеча­ния, потому что Филипп, вместо того чтобы кратко об­рисовать новизну своих построений, вернулся в начало рассказа и стал повторять то, что он уже говорил, всё вы­давая за новое и только теперь ему якобы открывшееся.

Толмид решил больше не делать замечаний. И лишь когда в десятый, наверное, раз Филипп заговорил о том, как Красота уже наполнила мир и вот-вот должна его спасти, Толмид не выдержал и спросил:

  1. Скажи, а болезнь тоже прекрасна?

  2. Смотря, какая болезнь, — не растерялся Фи­липп. — Бывают болезни, которые очищают человека. И претерпев эту болезнь, пройдя через связанные с нею страдания, человек...

  3. И старость прекрасна? — не дослушал Толмид.

  4. Старость тоже бывает разной. И человек, кото­рый прожил красивую жизнь, которому удалось напол­нить ее светом и любовью...

  5. Значит, и смерть прекрасна? — спросил Толмид.

72 Юрий Вяземский

Филипп, который, рассуждая, смотрел то в небо, то на зеленую смоковницу, теперь исподлобья влажно гля­нул на собеседника и ласково сказал:

  1. Я не о том говорю, друг мой, что в жизни нашей...

  2. А я говорю о смерти, — перебил Толмид.

  3. Представь себе, и смерть бывает прекрасной! вдруг упрямо и радостно воскликнул Филипп. — Иоанн мне рассказывал, что когда они с Петром и Иаковом вошли вслед за Учителем в горницу, в которой лежала мертвая дочь Иаира, то девочка поразила их своим ви­дом: она была такой спокойной, торжественной, юной и прекрасной...

  4. А люди захотели, чтобы она вернулась к жизни. Учитель воскресил девочку, чтобы нарушить ее покой и вернуть к страданиям жизни, — перебил Толмид.

Филипп вздохнул, втянул голову в плечи и, помол­чав, сказал:

  1. Опять ты за старое... Не хочешь ты меня пони­мать. И видеть Красоты и Света не хочешь.

  2. Не хочу, — признался Толмид. — Зачем себя обма­нывать? Красота не может спасти мир. Потому что ее слишком мало. Потому что она недолговечна. Какой красивый был сегодня закат. Но солнце село. И где те­перь твоя красота?

  3. А ночь, которая наступает, разве она не прекрасна?

  4. Ночь спокойна. И спокойна она потому, что в ней мало света.

  5. В ней есть свет. Но это другой Свет. И тоже пре­красный... И не надо лукавить, Толмид. Я давно и хоро-

Под смоковницей 73

шо тебя знаю. Сколько раз я видел, как ты часами си­дишь и любуешься цветами. Ты намного больше, чем я, способен ценить Красоту.

  1. Я не любуюсь. Я смотрю на них и думаю о недол­говечности. Цветок распустится, чтобы завянуть. Солн­це взойдет, чтобы скрыться за тучами. Красота мимо­летна. Радость обманчива. Уродство и страдания посто­янны. Помнишь, в Книге Проповедника: "Знаю я все дела, которые делаются под солнцем, и все они — суета и томления духа!..» Суету можно назвать уродством, а томление духа — страданием.

  2. Знаю я твои истины! — с досадой взмахнул рукой Филипп.

  3. Не знаешь, — спокойно возразил Толмид. — Пото­му что, если б действительно знал, иначе бы рассуждал и не цеплялся за призраки. В нашей жизни постоянно только страдание. В страдании мы рождаемся и в стра­дании умираем. Мы пьем, чтобы не страдать от жажды. Мы едим, чтобы не страдать от голода. Мы тянемся к свету, потому что страдаем и слепнем в темноте. Всю жизнь мы пытаемся наших страданий избежать и от этого страдаем еще больше. "Потому что дни наши — скорби и труды наши — беспокойство; даже ночью серд-

ца наши не знают покоя!»

  1. Неужто мы никогда не радуемся? Разве когда мы утоляем голод или жажду...

  2. Мы радуемся, что не страдаем и чтобы снова на­чать страдать. — Толмид то ли совсем не умел слушать собеседника, то ли так хорошо умел его слушать, что

74 Юрий Вяземский

ему не надо было выслушивать его до конца. — И очень многие радуются, когда страдают другие, и эту свою ра­дость называют состраданием. И мудрые, такие, как ты, Филипп, страдают намного чаще и больнее, чем глупые и слепые. Потому что «в большой мудрости больше пе-чали, и кто умножает знания, умножает скорбь». Пото-му что «сердце мудрых — в доме плача, а сердце глупых — в доме веселья».

  1. Я знаю Книгу Проповедника. Это — мудрая книга, но в ней очень много грустного...

  2. Это веселая книга, потому что она искренне рас­сказывает нам о нашей жизни. К тому же Проповедник о многом умалчивает. Он, например, не говорит о том, что мы не только сами страдаем, но и других постоянно заставляем страдать. С матери нашей начинаем, кото­рая рожает нас в муках. И дальше не останавливаемся. Из зависти, от гнева, а иногда даже по любви мы при­чиняем мучения окружающим нас людям. А если очень немногие из нас поймут и научатся не причинять стра­дания людям, то мучить животных мы будем всё равно: мы ведь едим их мясо, убиваем их, чтобы принести жер­тву — как будто Богу может быть радостно от этой кро­ви, боли, криков и стонов... Помнишь, у Проповедни­ка: «Одно дыхание на всех, и нет у человека преимущес­тва перед скотом»?

  3. Ну, ты-то мяса не ешь вообще, — улыбнулся Фи­липп. Но Толмид как будто его не слышал:

  4. Сегодня утром, помнишь? Они бросали ветки под ноги ослу, на котором ехал Учитель... Зачем было кале-

Под смоковницей 75

чить столько деревьев? Чтобы выразить свою любовь и радость? Приветствовать Красоту и Свет?.. Кто им ска­зал, что деревья не чувствуют боли? Чувствуют. Я знаю. Я долго работал садовником.

  1. Ветки не многие ломали, — попытался заступить­ся Филипп. — Большинство резало траву и постилало Ему под ноги.

  2. Трава тоже чувствует боль, — сказал Толмид. — А мы ходим по ней и даже не задумываемся, что причи­няем страдания.

  3. Ну, этак рассуждая... — начал Филипп. Но закон­чил за него его собеседник:

  4. Этак рассуждая, мы должны признать, что больше всего страданий мы причиняем тем, кто мал и совер­шенно беззащитен.

Немного помолчали. Потом Филипп сказал:

  1. А избавиться от страданий можно только тогда, когда откажешься от своих желаний... Я знаю, это твоя вторая истина.

  2. Это — третья истина. Вторая говорит о причине страданий.

  3. Хорошо, пусть будет третья.

  4. Возьми, например, Иакова и Иоанна, братьев Зе-ведеевых, — продолжал Толмид. — В них уже давно посе­лилось желание быть ближе всего к Учителю. Учитель пошел им навстречу. Он взял их с собой, когда исцелил от смерти дочь Иаира. Он возвел их на гору Ермон, где, Как ты помнишь, никто из нас, кроме Петра, не был и

76 Юрий Вяземский

где произошло некое чудо, о котором они до сих пор не смеют рассказывать. Он дважды удовлетворил их жела­ние. И что же? Своей славой они никак не могут насы­титься, близостью к Нему никак не могут напиться. Им надо быть самыми первыми, чтобы даже Петр отошел в сторону.

  1. Ты имеешь в виду тот случай, который произо­шел вчера, нет, позавчера? Когда Саломия попросила Учителя, чтобы на Пиру ее сыновья сидели справа и слева от Иисуса?

  2. Не важно, кто просил. Я самой просьбы не слы­шал. Одни говорят, что братья просили, другие — что за них просила их мать. Не важно. Я видел глаза Иако­ва. В них были голод и жажда. И душа его страдала... Помнишь, у Проповедника: «Все труды человека — для тела его, а душа его не насыщается»? Так и ты, Филипп, давно уже говоришь о Красоте, но душа твоя этими раз­говорами никак не может насытиться.

Филипп нахмурился и посмотрел на собеседника если не с обидой, то с разочарованием. А Толмид продолжал:

  1. Ты можешь так привязаться к своей Красоте, так заболеть ею, что не сможешь от нее избавиться, когда вдруг увидишь, что Красота исчезла, пропала, словно мираж, а впереди тебя — только страдание, боль и уни­жение. И, испугавшись, отвернешься от Истины и ос­танешься один в пустыне в обнимку со своей призрач­ной Красотой.

  2. Это невозможно, — радостно возразил Филипп. — Красота — она и есть Истина.

Под смоковницей 77

  1. Вот видишь, ты уже не в состоянии с ней расстать­ся. Потому что желание превратилось в болезнь, а бо­лезнь стала грехом.

  2. Красота греховна? Стремление к Красоте — грех?! — еще радостнее воскликнул Филипп. — Ты дума­ешь, о чем говоришь?! Я, по крайней мере, ни разу не слышал, чтобы Учитель утверждал подобное.

  3. Всё может стать грехом, если желание будет слиш­ком сильным, — невозмутимо отвечал Толмид.

  4. Всё? Даже любовь?!

  5. Я уже сказал: всё. Любовь — самый мучительный из грехов, если ты любишь то, что приковывает тебя к этому миру. От жадности, зависти, ненависти — от них намного легче избавиться, чем от призрачной любви.

  6. Призрачная любовь. Это надо будет запомнить. Это любопытно... Ты мне очень интересную мысль по­дарил. — До этого Филипп стоял, а теперь сел рядом с Толмидом, но не на колени, как тот, а поджав под себя ноги. — Ну, а дальше, как я помню, мы вступаем в царс­тво третьей истины, которая гласит: чтобы избавиться от страданий, надо избавиться от желаний.

  7. Ты правильно помнишь, — сказал Толмид, глядя прямо перед собой и не обращая внимания на переме­щения в пространстве своего собеседника.

  8. < И обратился я, чтобы внушить сердцу моему от­речься от всего труда, которым я трудился под солн­цем».

  9. Ты правильно цитируешь.

78 Юрий Вяземский

  1. Когда-то я тоже любил эту книгу, — грустно улыб­нулся Филипп. — Я знал ее наизусть, как и ты. Но по-том... Потом я из нее вырос.

  2. Я тоже вырос из нее.

  3. Я сказал «вырос» в значении «перерос», — уточ­нил Филипп. — А ты продолжаешь расти из Екклесиас­та, как ветвистое дерево: из первой ветки растет вто­рая, из второй — третья... И вроде правильно всё рас­тет. В мире нашем действительно много страданий и уродства, и происходят они главным образом от наших же собственных неправильных желаний, которые, да, очень скоро становятся болезнью и грехом... Всё пра­вильно, друг мой. Но конечный вывод, третья твоя ис­тина, вернее, третье правило — с ним я никак не могу согласиться. То есть логически всё верно, на практике же... Мы не можем отказаться от своих желаний, пото­му что все мы из желаний состоим. И мир весь состоит из желаний. Даже камень, если его поднять, а потом от­пустить, обязательно упадет на землю. Потому что даже у камня есть желание — покоиться на чем-то твердом, а не висеть в воздухе... Понимаешь, отказаться от жела­ний — значит отказаться от самого себя.

  4. На самом деле нам не от чего отказываться, — ска­зал Толмид.

  5. То есть?

Толмид молчал и теперь смотрел на листья. Филипп тоже посмотрел на листья и увидел, что они шевелятся.

— Что значит «нам не от чего отказываться»? — пов­
торил Филипп.

Под смоковницей 79

— Нельзя отказаться от того, чего нет... То, что ты
называешь «нашим миром», на самом деле есть только
обман, и можно сказать, что его нет вовсе.

Похоже, Филипп и с этой точкой зрения своего дру­га был знаком. Потому что он закивал головой; вернее, затряс тучным телом, так как шеи у него почти не было и, когда он хотел кивнуть головой, именно тело его ки­вало, и особенно выпирающий во все стороны живот. А возразил Филипп так, на всякий случай:

  1. И небо над нами тоже обман?

  2. В Законе написано, что небо есть «твердь небес­ная», — скучно и покорно начал отвечать Толмид. — Но разве оно похоже на твердь? Сколько раз люди подни­мались в гору, но никакой тверди не видели... У нас го­ры низкие, хотя мы считаем их высокими. Но в Индии, говорят, есть очень высокие горы. И люди, которые поднимались на них, рассказывают, что, чем дальше восходишь, тем больше понимаешь, что небо — обман и нет никакой тверди...

Филипп сначала снисходительно улыбнулся, а потом откинулся назад, чтобы посмотреть на небо.

Там лунное золото уже успело соединиться с солнеч­ной красной окалиной, и множество звезд появилось, похожих на сыпь или на осадок, за которым действи­тельно меркло и исчезало небо.

  1. А твоя любимая смоковница тоже обман? — спро­сил Филипп, продолжая разглядывать небо.

  2. Конечно. Смотри, сколько на ней листьев. И ни одного плода. Я проверял — ни одного... И видишь, лис­тья шевелятся, а ветра нет, — добавил Толмид.

80 Юрий Вяземский

Филипп посмотрел на дерево, и листья вдруг пере-стали шевелиться.

Филипп рассмеялся:

  1. Ты выбрал очень удачное время, чтобы рассуж­дать об иллюзорности мира. Надо отдать тебе долж­ное.

  2. Мир всегда нас обманывает. В любое время су­ток, — сказал Толмид.

  3. А те смоковницы, которые растут при дороге. На них нет таких больших листьев. Но на некоторых из де­ревьев уже появились баккуроты... Они тоже — обман и призраки?

  4. А ты их видишь отсюда?

  5. Я видел их, когда искал тебя. Один баккурот я сор­вал и попробовал. Сладкий. Весенний.

  6. То было в прошлом. А сейчас ты не видишь и не чувствуешь. Значит — обман, или сон, или может быть сном и обманом.

Филипп перестал улыбаться и серьезно посмотрел на собеседника:

  1. Вот это интересно. Нельзя ли поподробнее об этой теории?

  2. Теории бывают у философов. Ты философ — у те­бя много теорий. А я человек простой. Я вижу и чувс­твую и только об этом говорю.

  3. Ну-ну. И что ты сейчас видишь и чувствуешь?

  4. Ты говоришь, что человек должен прежде всего познать самого себя, — сказал Толмид. — И вот я смотрю на себя и вижу, что наполовину я состою из воспомина-

Под смоковницей 81

ний: того, что я видел, слышал, чувствовал, о чем я ду-мал. А на другую половину я состою из ожиданий: мы кончим говорить и пойдем в Вифанию, я расстелю свою циновку и засну, и мне будут сниться сны, а утром вста­нет солнце, Учитель позовет нас, и мы пойдем в Город. Я думаю об этом, я вижу свою циновку, я ощущаю, какая она шершавая, я сны свои угадываю и даже нюхаю запа­хи утра... Наполовину, говорю тебе, я — в прошлом, а другой половиной — в будущем. Но прошлого ведь уже нет. А будущее еще не наступило. И где же я настоящий?

  1. Ну, это я слышал. Это, между прочим, известная философская теория, которая трактует...

  2. «Теория», «трактует», — перебил Толмид. — Ты знаешь ее. Потому что она понравилась тебе, ты ее взял и поселил внутрь себя. И кроме нее в тебе живут мно­гие другие теории. Их выдумали другие люди, но ты их присвоил, и они теперь и тебя «трактуют», потому что ты из них состоишь. И так — все люди. Даже я, который пытается избавиться от чужого, как я могу прогнать из себя слова Учителя? Я не могу забыть слова Проповед­ника, которые словно сами по себе всплывают во мне, и я начинаю говорить его словами, жить его чувствами, видеть его глазами... Мать и отец научили меня гово­рить, учителя научили думать... А сам-то я где? Разве я придумал свой собственный язык? Нет, каждое слово во мне чужое. Я повторяю слова за другими людьми и обманываю себя, когда считаю их своими собственны­ми. Но словами я выражаю свои мысли... Значит, и мыслей своих у меня нет и быть не может.

82 Юрий Вяземский

  1. Похоже на Платона. Он много писал о мнениях... Ты и Платона читал, Толмид?

  2. Платона я не читал. Мне и без Платона грустно заглядывать внутрь себя.

  3. Но чувства — твои! — воскликнул Филипп, протя­нул руку и принялся бережно гладить плечо друга. — Чувствуешь? Это твои ощущения и твои чувства.

  4. Чувства у людей постоянно меняются. Сейчас я чувствую одно, через мгновение — другое. Приходят и уходят. И сами по себе живут. Это — как ручей. Что-то всплывает, а что-то уходит на дно. Струи текут, но ка­пель в них не видишь. Сидишь и смотришь, не в силах остановить... И кто умеет задержать радость? Кто спо­собен утопить горе?.. И где в этом течении тысячи чувств истинный ты?

Филипп убрал руку и перестал гладить Толмида. А тот вдруг сказал:

— Помнишь, в Капернауме Учитель поставил перед
нами сына Петра и сказал, что все мы должны уподо­
биться этому мальчику? А иначе, дескать, не видать нам
Царства Небесного. И многие начали спорить о том,
что Он имел в виду... А мне так кажется: в ребенке мень­
ше обмана, потому что он не знает жизни, и ему труд­
нее обмануть других людей. В нем больше искренности,
потому что к себе он относится несерьезно, самопозна­
нием не занимается и, значит, себя не теряет. В ребен­
ке больше радости, потому что нет в нем мудрости...
В нем больше, чем в нас, чистоты, потому что он еще
не успел так привязаться к себе и к своим желаниям,

Под смоковницей 83

чтобы они стали болезнью и грехом... Дух у него ни­щий — поэтому он ближе к Небесному Царству. Сердце у него чистое — поэтому он лучше видит Бога... И ко­нечно, нам надо брать с него пример. И, став как ребе­нок, увеличивать в себе искренность, радость и чисто­ту. Тогда с каждым днем мы будем всё больше и больше умаляться, пока наконец не достигнем своей первоздан­ной чистоты, и радости, и искренности, которые дейс­твительно были в нас тогда, когда мы еще не родились, не появились еще в этом злом и лживом мире.

Сказав это, Толмид повернулся к Филиппу. И види­мо, что-то поменялось в освещении, потому что лицо его уже не казалось стертым: ожили черты его, во взгля­де появился торжествующий блеск, а над переносицей между бровями вдруг выступило небольшое, но яркое родимое пятно.

ФИЛИПП вскочил — довольно ловко и быстро при своей грузности. Он сделал несколько шагов в сторону, туда, где чернели кусты и светилась дорога, затем вер­нулся, взмахнул короткими руками, с шумом соединил ладони, переплел пальцы и, тряся перед собой этим сдвоенным кулаком, заговорил возбужденно:

— Мы не раз говорили об этом. Ты знаешь, я никог­да не соглашался с тобой. Но мне было трудно тебе воз­ражать, потому что ты... ты мудрый человек, Толмид. Но» сегодня мне многое открылось. И некоторое твои тезисы позволили мне увидеть то, что я до этого не ви­дел... В общем, прошу тебя: выслушай меня и не пере-

84 Юрии Вяземский

бивай, потому что иначе я собьюсь и утрачу последова­тельность... Ведь всё это пока, так сказать, черновой вариант. То есть могут быть некоторые неточности, несоответствия. Я потом их уберу и исправлю...

Сделав очередной оборот, выпуклые влажные глаза Филиппа наткнулись на Толмида и испуганно остано­вились.

  1. Ты просил меня не перебивать. Я слушаю и мол­чу, — сказал Толмид.

  2. Понимаешь, я согласен с тобой! —выкрикнул Фи­липп и почти шепотом повторил: — Я с тобой согла­сен... Мир, в котором мы с тобой живем, действитель­но обманчив, он в каком-то смысле призрачен, он быва­ет жестоким, и в нем очень много страдания. Но тут очень важно понять: почему и в каком смысле. Да, мир наш обманчив, но это — не чистый обман, а скорее ма­ленькая и частичная правда. Да, он уродлив, но это не абсолютное уродство, а утраченная красота. В нем не столько зла, сколько мало добра. Он, может быть, и страдает, но не потому, что он есть одно страдание, а потому, что в нем уменьшилась радость. Греки это движение называют «катабасис», что обычно перево­дится как «нисхождение». Но мне больше нравится «убывание». Да, да — разделение и убывание... И вот, смотри, как это происходит.

С этими словами Филипп снова опустился на землю рядом с Толмидом, нервно отбросил несколько камней, с силой разгладил поверхность, взял в руки веточку и аккуратно принялся чертить на песке какие-то круги.

Под смоковницей 85

Было достаточно светло, для того чтобы Толмид мог разглядеть его рисунки. Но Толмид смотрел на Филип­па. А Филипп начал излагать свою теорию.

— В Книге Бытия, как ты знаешь, описаны шесть дней творения. Но до этих шести дней были еще два. Вернее, это были не дни, а то, что было до этих шести дней и до начала всякого времени, до начала самого На­чала. Помнишь? «В начале сотворил Бог...» И вот, до этого Начала существовало нечто, которое некоторые философы называют Плеромой, то есть Полнотой. И я это так же буду называть, хотя никакое название тут не годится. Ибо ты прав, Толмид: все наши слова — лишь призраки истинной мысли. Перед лицом Плеромы призраки тем более беспомощны. Но у нас с тобой кро­ме этих слов-призраков больше нет ничего в запасе. А потому позволь мне Это называть Плеромой.

Плерома — это не Бог, потому что она выше и совер­шеннее Бога. Но мы можем назвать Ее Богом, потому что выше и совершеннее Бога мы ничего не можем се­бе представить.

У Плеромы не было царства, ибо то, что пребывает в своей полноте, ни в каком царстве, понятное дело, не нуждается.

В Плероме соединялись друг с другом четыре перво­начала,, которыми всё исчерпывается, а именно: Зна­ние, Благо, Свет и Красота. Они соединены были пред-вечно и неразделимо, так что мы не можем говорить о каком-то предшествующем их соединении и, строго го-

86 Юрий Вяземский
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   36

Похожие:

Юрий Вяземский Сладкие весенние баккуроты Великий понедельник Роман-искушение Москва • 2009 iconЮрий Сергеев Княжий остров Роман Москва 1995
Если в нынешнее лихолетье Ваши сердца ещё хранят Веру, то зажгите свечу Надежды, Любви, Добра, Красоты, — откройте первую страницу...

Юрий Вяземский Сладкие весенние баккуроты Великий понедельник Роман-искушение Москва • 2009 iconЮрий Вяземский / Бэстолочь
В этот сборник вошли такие произведения Юрия Вяземского, как «Бэстолочь», «Пушки привезли», «Прокол», «Дом на углу Дельфинии», «Банда...

Юрий Вяземский Сладкие весенние баккуроты Великий понедельник Роман-искушение Москва • 2009 iconВербное воскресенье
«Вход Господень в Иерусалим» и отмечается в воскресенье, предшествующее пасхальному. А вся неделя перед Пасхой называется Страстной....

Юрий Вяземский Сладкие весенние баккуроты Великий понедельник Роман-искушение Москва • 2009 iconПравила проведения состязаний на турнире- фестивале «Весенние ристания-2009»...
Турнир лучников и арбалетчиков (возможны изменения в правилах и проведение первого чемпионата России по историческому луку)

Юрий Вяземский Сладкие весенние баккуроты Великий понедельник Роман-искушение Москва • 2009 iconБикини: роман: пер с пол. В. Ермолы / Януш Леон Вишневский
«Бикини: роман: пер с пол. В. Ермолы / Януш Леон Вишневский»: аст, Астрель; Москва; 2009

Юрий Вяземский Сладкие весенние баккуроты Великий понедельник Роман-искушение Москва • 2009 icon"Русь Великая"
Владимир -  Боголюбово Суздаль- кострома – Ярославль – Ростов Великий – Переславль- залесский – Сергиев Посад – Москва – Вязьма –...

Юрий Вяземский Сладкие весенние баккуроты Великий понедельник Роман-искушение Москва • 2009 iconЮрий Силов: «Уникальный шанс для рижского руководства»
Нил Ушаков и его московский коллега Юрий Лужков подпишут программу сотрудничества двух столиц на 2009—2011 годы. Накануне представитель...

Юрий Вяземский Сладкие весенние баккуроты Великий понедельник Роман-искушение Москва • 2009 iconРасписание вещания радио «Rush fm», с ноября 2011 (Москва, utc +4 ) Понедельник

Юрий Вяземский Сладкие весенние баккуроты Великий понедельник Роман-искушение Москва • 2009 iconРешение об изменении разрешенного использования территории земельного...
Москва, Перовская, вл. 2Б; г. Москва Пролетарский пр-т, вл. 14; Ростокинский пр-д вл. 11 стр. 1, г. Москва Подольских курсантов,...

Юрий Вяземский Сладкие весенние баккуроты Великий понедельник Роман-искушение Москва • 2009 iconЛевко роман михайлович
Чтпуп «Белтехностиль плюс» заместитель директора по производству, с11. 2009 директор

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
vbibl.ru
Главная страница