А. М. Маркуша Грешные Ангелы повесть




НазваниеА. М. Маркуша Грешные Ангелы повесть
страница2/18
Дата публикации15.03.2013
Размер2.38 Mb.
ТипДокументы
vbibl.ru > Астрономия > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18
Она стройна и высока,

^ Всегда надменна и сурова.

Я каждый день издалека

Следил за ней, на все готовый.

— А кто те-ебе сказал, что-о Бло-о-ока надо пе-е-еть? — перебил мою декламацию Симка и стал на свой лад рассказывать мое любимое стихотворение Блока:

^ Я зна-а-ал часы, ко-о-огда сойдет

О-о-она — и с нею отблеск ша-а-аткий,

И, ка-а-ак зло-о-одей за-а поворот,

Бе-е-ежал за-а ней, играя в прятки.

— Это странно, что вы, Симон Львович, беретесь давать уроки дикции, — сказал я с ожесточением, которого не замечал за собой прежде. — Не ва-а-аше амплу-у-уа, я думаю.

Класс замер.

Наташка прошептала еле слышно, но я услыхал:

— Подлец ты, Колька.

— Го-о-орбатого по горбу? Без пользы, А-а-абаза,— сказал Симон Львович. — Горб все равно остенется, а вам потом стыдно станет. Человека судить надо строго, по делам его, а не по впе-е-ечатлению, ко-о-оторое он производит. Учитель обязан хоро­шо, толково, настойчиво вво-о-одить в своих учеников знания, а хромает пе-е-едагог или не-е-ет, модно одевается или так себе — ни-и-икакого значения не имеет.

Несколько дней я ходил как побитый и в конце концов поплелся, хоть и не хотелось, извиняться. Наверное, лучше бы и не ходил.

— И-и-извиняешься, а са-а-ам любуешься со-о-обой! Вот ка-а-акой я благородный, по-о-орядочный... На что мне твои извинения? Ну, за-а-аика я. От этого не умирают. Иди, А-а-абаза, живи дальше.

И я пошел. Жил дальше. Ожидал возмездия.

Но никаких неприятностей со стороны Симона Львовича не последовало. Подковыривал он меня, как и раньше, как всех других, случалось, ставил и двойки, но в итоге, пройдя у него полный курс русского языка и литературы, я был аттестован четверкой.

Отметка была скорее несколько завышенная, чем заниженная.

Считается, человек до гроба должен помнить своих учителей и испытывать к ним чувство живейшей благодарности. Это, наверное, справедливо: родители дают нам жизнь, учителя — первоначальное ускорение. Верно. Но случается, меня берет сомнение: а не может ли быть, хотя бы чисто теоретически, чтобы вполне приличному, заслуживаю­щему уважения человеку катастрофически не повезло в дет­стве — на учителей не повезло? Мне бы очень хотелось верить в реальность такого предположения.

Увы, кроме Симона Львовича, я почти не помню тех, кому по общепринятым нормам обязан быть благодарным по гроб жизни.

Под конец учебного года в классе, очевидно, шестом, Симон Львович привел к нам неожиданного гостя. Мы были предуп­реждены: гость — ученый. Профессор психологии.

Симон Львович предварительно объяснил: психология за­нимается душевными явлениями. Мы мало что поняли, и от этого нам стало еще интереснее.

Гость оказался пожилым, а в наших глазах — старым. Он был громадного роста, худой-худой, будто слегка подвялен­ный на солнце. Лицо темное, кожа в мелких морщинах, над ушами висели белые волосы.

Внешность профессора внушала уважение и легкое опасе­ние — а вдруг выкинет какой-нибудь фортель в духе Хоттабыча. Но ничего сверхъестественного не произошло, если не считать сверхъестественной немедленно установившуюся ти­шину. Даже Бесюгин не вертелся.

Гость заговорил, а мы как открыли рты, так уж не закры­вали до самого конца.

Профессор рассказывал о приемах самовоспитания, о гро­мадных возможностях, заложенных в человеке и используе­мых чаще всего далеко не полностью, он говорил о бесконеч­ном резерве душевных сил и о том, что могут совершить эти силы, если правильно ими управлять. А потом предложил:

— Сейчас, мои молодые друзья, если с вашей стороны не последует возражения, я опишу на доске ситуацию, дам четыре варианта решения — номер один, номер два и так далее.

Прошу ознакомиться с ситуацией, выбрать один из вариан­тов решения, что покажется вам самым лучшим. Номер варианта, пожалуйста, запишите на листочке...

Собственно, это было и все. Ни фамилии, никаких других сведений профессору не требовалось — только номер решения.

Наши ответы должны помочь науке в исследовании кол­лективных связей. Так пояснил нам гость.

Мы были окончательно сражены! Нам предлагалось послу­жить науке. Шутка ли?!

Тем временем профессор написал на доске четкими полу­печатными буквами:

^ Готовится 50-летие Н. Вы об этом человеке не слишком высокого мнения. Но именно Вас коллектив призывает его приветствовать и вручить юбиляру скромный общий подарок.

Возможные варианты решения:

^ 1. Вы отказываетесь, объясняя товарищам, что мешает исполнить поручение коллектива.

2. Принимаете предложение, рассчитывая выразить Ваше истинное отношение к юбиляру, подчеркнув — поручение коллек­тива я, конечно, исполняю, но от себя честь имею заявить.

3. Произносите такую речь, где все звучит благопристойно, но надо быть дураком, чтобы не понять вашего персонального отношения к юбиляру.

4. Говорите несколько общих слов — ни врагу, ни другу не придраться.

Не знаю, как восприняли эту встречу другие, а я как большое событие, как важный урок жизни. Почему? Сейчас поясню.

В моем сознании навсегда осело: нам, сопливым мальчишкам и девчонкам, оказана полная уважительность со стороны взрослого ученого, старого человека. Это — во-первых. И во-вторых, поразила сама задача, которую мы решали: в ее условии не фигурировали дурацкие бассейны, из которых почему-то выливается и одновре­менно наливается какая-то жидкость, задача была серьезная, я почувствовал это — жизненная. И лекция старика понравилась: все, что он говорил, имело практическое, теперь бы я сказал, приклад­ное значение, и не вообще, а для меня лично.

Что касается моего выбора варианта ответа, то я, и секунды не колеблясь, остановился на №2. Надо было прожить много лет, набить жутко сколько шишек, чтобы понять: не всегда прямая дорога оказывается самой близкой и тем более самой верной. К счастью или к сожалению, жизнь много сложнее элементарной геометрии, и мы, люди, — не безликие точки в пространстве.
9
Летал я, летал, если считать с аэроклубом, больше трех лет набиралось, — и ничего особенного со мной не происходило.

Другим везло: у Загрица лопнул в полете амортизатор и лыжа встала торчком. Он садился с парашютирования, поставив забастовавшую лыжу на место, шикарным тычком в землю. Благодарность. Именные часы. Фотография в «Красной звезде».

Завидовать плохо, но как всегда поступать хорошо? Не выхо­дит — всегда.

А у Лехи Михалева двигатель загорелся! И он, сделав все, что только полагалось, и не потушив пожара, выпрыгнул с парашю­том, когда высоты оставалось всего ничего. И тоже — благодар­ность, портрет в газете.

А я летал, летал и... ничего.

Конечно, самому искать происшествия мне в голову не приходило, но известное раздвоение чувств получалось: хорошо б все-таки вляпаться в ЧП, чтобы себя проверить, чтобы убедиться — справляюсь! И людям показать — Абаза может!

Такие вот мысли имелись, факт. И скорее всего они были индуцированы в моей дурной голове бездумной авиационной литературой тридцатых годов, охотно рисовавшей летное дело, исходя из нехитрого принципа: чем страшнее изобразить лета­ние, тем читателю интереснее будет...

Как бы там ни было, но, когда на высоте в две тысячи метров, после пилотажа в зоне, мой самолет как-то неправильно, непри­вычно закрепило вправо и я внезапно обнаружил, что крышка пулеметного отсека открылась и стоит торчком, я прежде всего обрадовался: ну, вот... наконец-то!

И начал соображать, как же вести себя дальше. Выяснять, почему открылась крышка, было как-то не время.

Первое, что я понял, и понял правильно — закрыть крышку в полете не представляется возможным.

Значит, хорошо бы, сообразил я, от нее вообще избавиться, чтобы не возмущала воздушный поток. Увеличить скорость? Попробовать сорвать крышку встречным потоком воздуха? А если в хвостовое оперение вмажет? Нет, не должна: поток за крылом скашивается вниз, зря, что ли, мы еще в училище рисовали эпюры обтекания...

Я увеличил скорость. Машину закрепило сильнее, крышку завернуло назад и... прижало потоком воздуха к верхней повер­хности крыла. Ну что ж, лучше так — по крайней мере не будет дергаться.

Теперь я уменьшил скорость, крышка осталась прижатой, машину почти не кренило.

Что дальше?

Радиопередатчика на самолете не было. Ничего никому сооб­щить я не мог. Продемонстрировать командному пункту открытыи пулеметный отсек я тоже не имел возможности: злосчастная крышка располагалась поверх крыла, как низко ни пролетай над стартом, с земли ее все равно не увидят...

Когда я выпущу шасси и колеса выйдут из куполов, размышлял я, в крыле образуется порядочная сквозная брешь. Воздух получит возможность свободно просасываться из-под крыла вверх. Как это повлияет на характер обтекания? Сохранится ли устойчивость? Будет ли машина надежно держаться в воздухе?

В теоретическом курсе мы изучали самые невероятные аварийные ситуации, но в такой: шасси выпущено, крышка пулеметного отсека открыта — как поведет себя самолет? Ваши действия? Нет, такой вводной нам не давали.

И никто тут не виноват: всего предусмотреть невозможно.

Попробую выпустить шасси на высоте, решил я. Установив скорость планирования, выпустил.

Машина летела. «Очень хорошо, — сказал я себе, — теперь убери обороты двигателя, опусти нос».

Изображая обычное планирование, имитируя заход на посадку, я убедился — ничего страшного не происходит.

Тогда я проверил высоту. У меня было 1600 метров. Я решил: надо полностью изобразить выравнивание на посадке, чтобы потом у земли не попасть врасплох.

Конечно, я понимал: терять скорость, особенно на моем самолете, прославленном капризным характером и строгос­тью в управлении, затея весьма рискованная, но делать это на высоте во много раз безопаснее, чем рисковать у земли.

Удастся ли мне благополучно приземлиться, я не знал, но пока что-то делал, как-то размышлял, пробовал. Страха вроде не было.

Затянув обороты до минимальных, я стал осторожно под­бирать ручку управления на себя. Тянул, пока машина не закачалась с крыла на крыло, пока не задрожала, предупреж­дая: сейчас сорвусь в штопор. Берегись, парень! И тогда я отдал ручку от себя, увеличил скорость и пошел на настоя­щую посадку.

Что говорить, совершенно спокоен я не был: мне было только двадцать лет тогда и такое со мной творилось впервые... Но я знал: все сделано правильно.

Приземлился без Замечаний.

Внутренне возликовал: смог! Не растерялся! Действовал обду­манно, логично! Молодец.

Подошел командир эскадрильи.

Долго молча глядел на завернутый встречным потоком возду­ха дюралевый щиток, потом тихо спросил:

— Почему запорная шпилька не была поставлена?

Тут я растерялся. Даже глаза зачесались. Действительно, будь шпилька на месте, никогда в жизни крышка бы не открылась.

Но разве я готовил машину к полету? Этим занимались техник, механики, оружейник, моторист — целая служба. И я жалобно заблеял какие-то глупые слова в свое оправдание и об ответственности каждого за свои действия, о служебном долге и уставных обязанностях...

По своему обыкновению, Шалевич терпеливо, не перебивая, выслушал мой лепет, а потом, когда я исчерпался и умолк, сказал:

— Но убиваться-то в случае чего кому — тебе или им? Пойми и запомни, Абаза: в авиации за все, всегда и непременно отвечает летчик. Ясно? — И, видно, сжалившись, сделав скидку на мою молодость, сказал: — В воздухе ты действовал правильно. Нормально действовал.

К тому времени я уже усвоил: «нормально» в таблице ценностей Шалевича — оценка весьма высокого ранга. Не так, между прочим, часто Шалевич говорил о кем-нибудь: «нормаль­ный пилотажник» или «нормальный методист».

Вроде мне можно было радоваться?

Но никакого следа восторга после этого разговора, увы, не осталось.

Что-то сдвинулось, мир предстал в ином свете: подвиги и проступки продолжали существовать во всем их многообразии и непредсказуемости, только теперь я стал думать о цене совер­шаемого и несовершаемого.

От этих новых мыслей стало как-то неуютно, тревожно, паршиво на сердце. Подлая шпилька, что должна была контрить третьестепенной важности крышку, могла ведь, при известном стечении обстоятельств, стоить жизни. Моей жизни. Это было неожиданно. И, откровенно говоря, не прибавляло оптимизма.

Как держать себя дальше? Именно — себя?

Как существовать достойно? Как заслуженно выжить в этом мире?
10
С тех пор как подросли мои дети, я не раз слышал от них, от их приятелей: «Расскажи про войну». Признаюсь, эта просьба всегда приводит меня в замешательство. Почему? Казалось бы, что трудного тут? Но мне не хочется разочаро­вывать ребят — они ведь ждут повествования о подвигах, захватывающих историй, в основе своей возвышенных.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18

Похожие:

А. М. Маркуша Грешные Ангелы повесть iconАлександр Мальцев Взгляд на жизнь Повесть Рассказы Отражение сенсации в умах Повесть
Новости губернии! — бойким, чётким, но одновременно с этим ещё каким-то чуть пугающим голосом произносила слова ведущая

А. М. Маркуша Грешные Ангелы повесть iconВсе электронные книги серии «stalker», фанфики, первые главы, анонсы
Эта повесть пишется, как продолжение истории Лиса из «Меня зовут Лис», начато после окончания сюжетной линии первой повести. Отзывы...

А. М. Маркуша Грешные Ангелы повесть iconАндрей Петрович Старостин Повесть о футболе «Повесть о футболе»: Советская Россия; Москва; 1973
Мексике. Ему есть о чем вспомнить, с чем поделиться с читателем. На страницах своей книги он рассказывает о развитии футбола в нашей...

А. М. Маркуша Грешные Ангелы повесть iconЗадача 1 Начинающий автор Игорь Пресняков в 1992г опубликовал свое произведение «Адский рейд»
Петрозаводским издательством «Лик». Позже было установлено, что московское издательство «Пилигрим» напечатало повесть Преснякова...

А. М. Маркуша Грешные Ангелы повесть iconАнгелы Субординация эгрегоров Ответы на вопросы Речь Бога
Нужна ли вам полнокровная жизнь?

А. М. Маркуша Грешные Ангелы повесть iconИз послесмертия говорят Марлен Дитрих, Николай Гоголь, Владимир Высоцкий, Элвис Пресли…
Когда вы подрастете, вы поймете, что ангелы запрятали в эту книгу золотой ключик

А. М. Маркуша Грешные Ангелы повесть icon№1 «Повесть временных лет»
Блок первый: Генезис феодализма у восточных славян и образование раннефеодального Древнерусского государства

А. М. Маркуша Грешные Ангелы повесть icon1. Список литературы для чтения
Коршунов М. «Петька и его, Петькина, жизнь» (рассказы), «Дом в Черёмушках» (повесть)

А. М. Маркуша Грешные Ангелы повесть iconДорин Вёрче Ангелы Соломона. Неповторимый опыт истинной Божественной любви
Защиту интеллектуальной собственности и прав издательской группы «весь» осуществляет агентство патентных поверенных «арс-патент»

А. М. Маркуша Грешные Ангелы повесть iconНачало руси
В начале XII века русский летописец монах Киево-Печерского монастыря Нестор, составитель летописи «Повесть временных лет»

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
vbibl.ru
Главная страница